Category: россия

Category was added automatically. Read all entries about "россия".

кроссовки 1

(no subject)

 

Если я оказываюсь в Петербурге летом, то всегда проверяю, цветут ли в городе сирень и жасмин. Так повелось с самой первой, мальчишеской еще, поездки в этот город, такое вот сентиментальное правило. Не только у меня, конечно, Петербург вызывает странные ассоциации. Почти каждый, кто здесь побывал, включает этот город в иерархию личных пристрастий.

 

            На тексты в блоге о петербургском глобусе нет-нет да и откликаются знакомые и друзья, с которыми я состою в электронной переписке. Это очень разные люди - разных профессий, разных поколений, разных пристрастий. Умные и талантливые, они разбросаны по всему свету, и формально объединяет нас через Интернет-сообщение разве что общая родина да принадлежность к русскому культурному кругу. Выясняется тем не менее, что и для коренных питерцев, и для «иногородних» Санкт-Петербург составляет довольно важный фрагмент этого национального круга, важнее, скажем, хаотичной и бессистемной Москвы. Кто-то из моих друзей в Питере родился и вырос, кто-то сюда переехал еще в юности и остался навсегда; кто-то время от времени с удовольствием или ностальгией навещает город, а кому-то он и вовсе не по нраву. Я попросил у своих корреспондентов позволения использовать фрагменты нашей частной переписки. Вот цитаты.

            Юлия: «Как и в любой город, в Питер можно влюбиться.  Когда влюблен, никаких недостатков уже не замечаешь. Тот, кто говорит, что Петербург не отвечает на чувства – или не замечает, или просто не испытывает их. Только ступив на перрон, уже понимаешь: дома. Петербург всегда успокоит: бродишь бесцельно по центру, в ужасном настроении, а потом понимаешь, что все не так уж плохо. Как будто пожаловался родному человеку – и стало легче…»

            Марина: «У меня ощущение этого города - даже в солнечные, летние дни - такое, как будто я нахожусь в преисподней, мне в Питере всегда сыро, неуютно и тоскливо. Всегда холодный камень, всегда промозглый ветер, всегда угрюмые лица. Мертвая картина в помпезной раме, чертова русская копия западной жизни, которую толком не освоить и не понять…»

            Ян: «Петербург – это «город на углу», тут все перемешано, до всего рукой подать: хоть до кабака, хоть до Европы. Город-министерство, логично, по мужскому уму, выстроенный. Если жить в России - только здесь…»

            Елена: «У Петербурга зеленый цвет зимой с неба. Этот свет сдвигает живущим в городе крыши, тут все немного под кайфом, то энергичные, то расслабленные. Я в Питере всегда понимаю по свету, что происходит с городом, хорошо здесь людям или плохо. В двухтысячные это ощущение немного притупилось, а в девяностые было очень сильным». 

            Алексей: «Можно похвалить старую питерскую «Пышечную» на Большой Конюшенной, а можно над ней вдоволь поиздеваться. Была такая совковая забегаловка, где кормили пышками с сахарной пудрой и поили кофе в стаканах, разливая половниками из стального агрегата, на котором красной краской так и было написано: «Кофе». Местные гордились этой пышечной, словно не смогли сохранить ничего более стоящего. Можно сказать: вот здесь-то и вылезает истинное лицо питерца - не европейца, а чухонца. А можно повернуть все наоборот. Как в Москве: есть парадный Арбат, а есть подворотни, подъезды, какие-то дворы, которые москвич показывает гостям с гордостью, достойной парижанина…»

             Алла: «Мне здесь дышится легко. Питер сделан как Амстердам или Нью-Йорк, потому что и Манхэттен сделан как Амстердам. Только Питер живой, спонтанный. Даже мосты здесь – нечто роковое, меняющее судьбы, а не рутинное, как в Амстердаме. Никогда не знаешь, где окажешься в момент разводки, опять не попадешь домой, значит – новые приключения…»

            Софья: «Меня Питер на этот раз, после пары лет отсутствия, встретил как старый, выцветший фотоальбом, куда кто-то уже успел вставить пару не моих, парадных каких-то фотографий. Очень хочется, чтобы город не лакировали и не мыли с мылом, потому что его душа – в художественном беспорядке, в небрежном отношении к одежде и интерьеру. Как Пушкин, который в Летний сад ходил в пижаме и тапках…»

            Олег: «Я несколько лет прожил в спальном районе на окраине, на работу добирался через промзону. Каждый день по сорок минут, туда и обратно, любовался через автобусное стекло на главный турцентр России –

на тупые заборы, загаженные пустыри, на крольчатники высотных домов. Не поверишь: глухое безумие какое-то». 

                        Елена: «Петербург - одно из нескольких важных цивилизационных мест прикосновения силы, где Бог довольно напрямую дает себя ощутить и позволяет оформить эту силу архитектурным образом. Однажды в послеобеденном пыльном солнце я увидела, как бежевый дальний силуэт церкви и нераспустившиеся кусты отделяются от своих физических оболочек, и за этой реальностью, которая дана только в ощущениях, обнаруживается другой сильный мир, черные звезды и провалы».

            Кажется, Питер для каждого из моих друзей-корреспондентов - а может быть, вообще для каждого, кто здесь бывал? - каким-то непостижимым образом связан с любовью. К городу (не к родине, конечно); к среде обитания; связан просто со своей ежедневной человеческой любовью, легкой и романтической как в кинофильме «Питер FM», или же трагической, словно у Достоевского. Или с не-любовью - контрастным символом, с отрицанием любви, и поэтому в конечном счете тоже с любовью. Рок-бард спел с ненавистью и с восторгом: «Пан Ленинград, я влюбился без памяти в ваши стальные глаза». Москвич, а не петербуржец, я, всякий раз, оказываясь в Питере, вспоминаю свой первый мальчишеский приезд сюда, в начале восьмидесятых. «У нас здесь все поздно – долгое утро, полночные сумерки,  в середине лета еще сирень не отцвела, а жасмин еще не зацвел», - зачем-то сказала мне тогда в Румянцевском сквере случайная знакомая.

            Поэтому теперь, если в Питере летом, я всегда проверяю: цветут ли уже сирень и жасмин.

кроссовки 1

Петропавловская крепость. Тюремная лирика

Два столетия в Петропавловской крепости помещалась главная государственная тюрьма России. Через нее прошли десятки тысяч злодеев, преступников, вольнодумцев, героев. А по соседству, в императорской усыпальнице, отпевали тех, против кого боролись узники Петропавловки.  


В 1925 году Ленсовет принял решение разрушить Петропавловскую крепость, а на Заячьем острове построить стадион. Большевикам не давал покоя пример французской революции: на месте Бастилии, как известно, была установлена табличка с надписью «Здесь танцуют». На этой шумной площади парижане устраивают теперь гей-парады и массовые прогулки на роликовых коньках. Но товарищей из Ленсовета одернули откуда следует, и в бывшей государственной тюрьме в Петропавловской крепости открылся музей. «Служение варварству и деспотизму заменено служением культуре, просвещению широких масс населения и ознакомлению их с борьбой революционеров за свободу и счастье, - восторженно написал в 1962 году советский историк М.И.Гарнет, - Над входом в бывшую тюрьму можно поставить два слова: «Здесь учатся». Здесь воспитываются в ненависти к проклятому прошлому царизма, в любви к борцам против этого строя гнета и эксплуатации». Историк М.И.Гарнет не учел, что Советский Союз оказался хорошим учеником «проклятого царизма»: через систему исправительно-трудовых лагерей прошли около 10 миллионов человек; пятая часть из них погибла. Советская власть успела попользоваться и Петропавловской крепостью: сюда посадили под арест министров Временного правительства; здесь расстреляли четверых великих князей дома Романовых; весной 1921 года здесь дожидались казни поднявшие восстание моряки из Кронштадта.
Но и царской России есть чем гордиться: все-таки двести лет столичная крепость оставалась главной политической тюрьмой. По «трудовому стажу» ей не сравниться с просуществовавшей четыре века Бастилией или лондонским Тауэром с его 850-летней тюремной историей, однако и через Трубецкой бастион и Александровский равелин прошли тысячи, десятки тысяч бунтовщиков, заговорщиков, неудавшихся цареубийц, вольнодумцев. В крепости сидели и попавшие в немилость придворные, и проворовавшиеся чиновники, и жулики, и убийцы. Но не они, а государственные преступники, мнимые или действительные, составили петропавловскую славу. 


Слава эта громкая, страшная, трагическая. Александр Дюма, посетивший Петербург в 1858 году, писал: «История Петропавловской крепости… ужасна. Она все видела и все слышала, но держит все в тайне. Однако настанет день, и люди придут в ужас перед кромешным мраком ее сырых казематов; крепость заговорит, подобно замку Иф». Автор «Графа Монте-Кристо» нашел верное сравнение; из Петропавловской крепости, как и из знаменитой марсельской тюрьмы, ускользнуть удавалось немногим. Самый знаменитый беглец (он скрылся от охраны при перевозке в тюремную больницу) – теоретик анархизма и блестящий ученый князь Петр Кропоткин.
Описания петропавловского быта леденят кровь. В крепость помещали без суда, по простой царской воле. Если даже политический преступник и признавался виновным и приговаривался к каторге, его часто не отсылали в Сибирь, а заключали в так называемое каторжное отделение или в каземат «центральной тюрьмы». Цитирую заметки тюремного врача Вильяме: «Я старик и голова моя поседела на службе, а не помню, чтобы отсюда куда-нибудь увозили иначе, как на кладбище или в сумасшедший дом». Историк Павел Щеголев в книге «Алексеевский равелин» рассказывал: «Кто сидел в крепости, не дано было знать и тем, кто служил в этой самой тюрьме. Заключенные теряли свои фамилии и могли быть называемы только номером. Умершему фамилии и имя давали по наитию, какие придутся». 

 

Тюрьма Петропавловской крепости стара почти так же, как сам Петербург. Первые важные узники появились здесь по воле Петра Великого: сначала посадили племянника гетмана Украины Ивана Мазепы Андрея Войнаровского, а потом сына царя Алексея, затеявшего заговор. Алексею вынесли смертный приговор, но до приведения его в исполнение царевич не дожил, умер; считается - не выдержал допросов и пыток. 
Список литературных знаменитостей Петропавловской крепости открыл один из первых русских экономистов Иван Посошков, написавший показавшуюся власти крамольной «Книгу о скудости и богатстве». В 1790 году в Алексеевский равелин водворили автора «Путешествия из Петербурга в Москву» Александра Радищева. В 1849 году в тюрьму попал один из участников кружка «петрашевцев», 27-летний Федор Достоевский; в 1862-м - за составление прокламации «Барским крестьянам от доброжелателей поклон» – Николай Чернышевский. За 678 суток в камере-одиночке он написал примерно пять тысяч страниц текста, в том числе роман «Что делать?». Петропавловской тюремной лирикой вынуждены были заниматься Александр Герцен, Дмитрий Писарев, Максим Горький. 


Отсюда многих увозили на казнь, чаще всего на плац Семеновского полка или в Шлиссельбургскую крепость: неудавшегося цареубийцу Дмитрия Каракозова; террористов из «Народной воли» Андрея Желябова и ленинского брата Александра Ульянова. Пятерых декабристов в июле 1826 года повесили в двух шагах от тюрьмы, на северной оконечности Заячьего острова. Всего в этой крепости содержались две или три сотни участников декабрьского восстания. Будучи на прогулке, они, как пишут историки, видели в тюремном двору могилку, в которой якобы похоронена прекрасная самозванка, княжна Тараканова. О ней - самая романтическая петропавловская история, но об этом я напишу в следующий раз. 
Неподалеку от Трубецкого бастиона и Алексеевского равелина, через здание Монетного двора – высокошпильный Петропавловский собор. Там императорская усыпальница, останки полусотни царственных особ. Первую гробницу в соборе установили в 1715 году, всего за пару лет до того, как в тюрьму по соседству был брошен первый высокопоставленный злодей. 
  • Полезные ссылки:
  • Сеть отелей Санкт-Петербурга B&B Rinaldi: комфортные номера в центре города от 1600 до 3000р. в сутки www.rinaldi.ru
  • Хостел Antonio House в Санкт-Петербурге: от 450 до 650р. в сутки www.antoniohouse.ru
  • Тур в Петербург: www.rinalditour.ru

Через неделю читайте в моем Блоге: Петропавловская крепость. Княжна Тараканова.




кроссовки 1

Карильон, или История русской гордости

Дальше все было как в старой телепередаче «Советский Союз глазами зарубежных гостей»: чудак-иностранец влюбился в чужой город, изучил русский язык, нашел себе русскую жену и решил восстановить старый карильон, благо на звоннице Петропавловского собора сохранилось несколько колоколов XVIII века.

Малиновый звон раздается над Петропавловской крепостью по субботам и воскресеньям. Это звучит карильон, инструмент из специально подобранных и настроенных колоколов. В карильоне средней звонницы собора Святого Петра и Павла - 51 колокол общим весом пятнадцать тонн; колокола настроены в диапазоне четырех октав. В городе ежегодно проводится музыкальный фестиваль «Петербургский карильон», чем петербуржцы гордятся: где еще такую диковинку встретишь! В Москве, например, карильонов вообще нет; инструмент Михайловского Златоверхого собора в Киеве хоть и исполняет народную песню Гей, наливаймо повнiї чашї, остается новоделом, о котором не сложить старинного предания.

А у русской гордости – многовековая история. Однажды Петр I отправился в свои любимые Нидерланды. Во фламандском городе Мехелен (по-французски - Малин) царя привел в восторг малиновый колокольный звон. Карильон считается народным фламандским инструментом, и главный «оркестр колоколов» с XV века находится как раз в Мехелене, на звоннице собора Святого Ромбольта, мне как-то доводилось его слышать. Мехелен-Малин – мировая столица карильонной музыки; здесь проводят крупнейший международный конкурс карильонеров «Королева Фабиола», здесь проходят самые представительные колокольные фестивали и конференции, посвященные теоретическим проблемам карильонного искусства.

Петр решил и эту европейскую моду внедрить в русский культурный оборот: в 1720 году царь заказал в Голландии карильон с 35 колоколами за огромную для того времени сумму в 45 тысяч рублей. В ту пору европейские города гордились карильонами как орденами, иметь свой «колокольный оркестр» считалось столь же престижным, как теперь пригласить на корпоративную вечеринку рок-группу Deep Purple. Петровское предприятие оказалось долгим, и царь русский карильон так и не услышал: инструмент изготавливали, доставляли, устанавливали в Петропавловской крепости четверть века. Когда жители новой столицы наконец подивились малиновому звону, выяснилось, что дорогой иностранной игрушке прижиться в России будет трудно. Может, потому, что православная колокольная традиция основана не на мелодии, а на ритме. К тому же, вмешалась стихия: в 1756 году случился пожар, уничтоживший инструмент, и новый карильон появился в Петербурге только через два десятилетия, по велению императрицы Елизаветы Петровны.

Мастеров диковинной музыки в России не хватало; инструмент нуждался в постоянном уходе, следили на ним неаккуратно. Карильон пришел в негодность; ремонтировали плохо, клавиатуру выбросили, вместо нее устроили механический бой. Колокола исполняли мелодии «Коль славен наш Господь в Сионе» и «Боже, царя храни!» Пролетарская революция, конечно, положила конец этому безобразию. О карильоне забыли, один из колоколов даже оказался в оркестре Малого оперного театра.

Ну и обходились в советской жизни без малинового звона, пока в 1991году в Ленинград не приехал турист из Мехелена, директор Королевской школы игры на карильоне и директор Международного Института колокольного искусства (есть и такой) Йо Хаазен. Дальше все было как в старой телепередаче «Советский Союз глазами зарубежных гостей»: чудак-иностранец влюбился в чужой город, изучил русский язык, нашел себе русскую жену и решил восстановить старый карильон, благо на звоннице Петропавловского собора сохранилось несколько колоколов XVIII века. Питерская газета написала: «Йо Хаазен понял, что просто обязан добиться, чтобы над Петропавловской крепостью вновь зазвучал малиновый звон». Дирекция музея Истории Петербурга оценила ситуацию и решила, что будет дешевле построить новый инструмент. Так не проблема: Хаазен отыскал 350 спонсоров (в том числе в бельгийской королевской фамилии), собрал несколько сотен тысяч долларов, позаботился об отливке колоколов, установке сложного инструмента, организовал в Петербурге класс игры на карильоне, принялся давать уроки мастерства… Свершилось: с 2001 года на старом-новом Петропавловском карильоне исполняется и оригинальная музыка барокко, и романтические произведения XIX столетия, и современные, иногда даже джазовые, мелодии. На колокольне собора святых Петра и Павла стало три уровня звона: новый карильон, 18 сохранившихся колоколов старого голландского карильона XVIII века (они звучат как куранты) и православная звонница из 22-х колоколов.

Ну а мы, как говорится, будем петербуржским карильоном и своей страной гордиться. Ведь, конечно, не только в благородстве чудесного Йо Хаазена дело: Россия – загадочная земля, которая испокон веку привлекает бескорыстных чужестранных энтузиастов. Таким притяжением вряд ли кто другой может похвастаться. Колокола киевского карильона, например, за украинские бюджетные деньги отливали на местных заводах, а в Петербурге – настоящая фламандская экзотика забесплатно! Уникальный инструмент, одно только эхо (каждый колокол настроен на определенную тональность) от взятой ноты длится более 30 секунд. Настраивают карильоны по звуку скрипки; играют как на органе, на клавиатуре для рук и для ног. Звучащее тело - неподвижный колокол, в который ударяет подвешенный изнутри язык, подведенный к колокольной юбке для легкости управления. На таком чудо-инструменте можно исполнять необыкновенные концерты, хоть русских народных мелодий, хоть классики, хоть духовной музыки. При необходимости можно с малинкою отзвонить даже государственный гимн.

Читайте в моем Блоге на следующей неделе: Полет на воздушном шаре

кроссовки 1

Выбранные места из частной переписки

Если я оказываюсь в Петербурге летом, то всегда проверяю, цветут ли в городе сирень и жасмин. Так повелось с самой первой, мальчишеской еще, поездки в этот город, такое вот сентиментальное правило. Не только у меня, конечно, Петербург вызывает странные ассоциации. Почти каждый, кто здесь побывал, включает этот город в иерархию личных пристрастий. 

На тексты в блоге о петербургском глобусе нет-нет да и откликаются знакомые и друзья, с которыми я состою в электронной переписке. Это очень разные люди - разных профессий, разных поколений, разных пристрастий. Умные и талантливые, они разбросаны по всему свету, и формально объединяет нас через Интернет-сообщение разве что общая родина да принадлежность к русскому культурному кругу. Выясняется тем не менее, что и для коренных питерцев, и для «иногородних» Санкт-Петербург составляет довольно важный фрагмент этого культурного круга, важнее, скажем, хаотичной и бессистемной Москвы. Кто-то из моих друзей в Питере родился и вырос, кто-то сюда переехал еще в юности и остался навсегда; кто-то время от времени с удовольствием или ностальгией навещает город, а кому-то он и вовсе не по нраву. Я попросил у своих корреспондентов позволения использовать фрагменты нашей частной переписки. Вот цитаты.

Юлия: «Как и в любой город, в Питер можно влюбиться. Когда влюблен, никаких недостатков уже не замечаешь. Тот, кто говорит, что Петербург не отвечает на чувства – или не замечает, или просто не испытывает их. Только ступив на перрон, уже понимаешь: дома. Петербург всегда успокоит: бродишь бесцельно по центру, в ужасном настроении, а потом понимаешь, что все не так уж плохо. Как будто пожаловался родному человеку – и стало легче…»

Марина: «У меня ощущение этого города - даже в солнечные, летние дни - такое, как будто я нахожусь в преисподней, мне в Питере всегда сыро, неуютно и тоскливо. Всегда холодный камень, всегда промозглый ветер, всегда угрюмые лица. Мертвая картина в помпезной раме, чертова русская копия западной жизни, которую толком не освоить и не понять…» 

Ян: «Петербург – это «город на углу», тут все перемешано, до всего рукой подать: хоть до кабака, хоть до Европы. Город-министерство, логично, по мужскому уму, выстроенный. Если жить в России - только здесь…»

Елена: «У Петербурга зеленый цвет зимой с неба. Этот свет сдвигает живущим в городе крыши, тут все немного под кайфом, то энергичные, то расслабленные. Я в Питере всегда понимаю по свету, что происходит с городом, хорошо здесь людям или плохо. В двухтысячные это ощущение немного притупилось, а в девяностые было очень сильным».

Алексей: «Можно похвалить старую питерскую «Пышечную» на Большой Конюшенной, а можно над ней вдоволь поиздеваться. Была такая совковая забегаловка, где кормили пышками с сахарной пудрой и поили кофе в стаканах, разливая половниками из стального агрегата, на котором красной краской так и было написано: «Кофе». Местные гордились этой пышечной, словно не смогли сохранить ничего более стоящего. Можно сказать: вот здесь-то и вылезает истинное лицо питерца - не европейца, а чухонца. А можно повернуть все наоборот. Как в Москве: есть парадный Арбат, а есть подворотни, подъезды, какие-то дворы, которые москвич показывает гостям с гордостью, достойной парижанина…»


Алла:
«Мне здесь дышится легко. Питер сделан как Амстердам или Нью-Йорк, потому что и Манхэттен сделан как Амстердам. Только Питер живой, спонтанный. Даже мосты здесь – нечто роковое, меняющее судьбы, а не рутинное, как в Амстердаме. Никогда не знаешь, где окажешься в момент разводки, опять не попадешь домой, значит – новые приключения…»

Софья: «Меня Питер на этот раз, после года отсутствия, встретил как старый, выцветший фотоальбом, куда кто-то уже успел вставить пару не моих, парадных каких-то фотографий. Очень хочется, чтобы город не лакировали и не мыли с мылом, потому что его душа – в художественном беспорядке, в небрежном отношении к одежде и интерьеру. Как Пушкин, который в Летний сад ходил в пижаме и тапках…»

Олег: «Я несколько лет прожил в спальном районе на окраине, на работу добирался через промзону. Каждый день по сорок минут, туда и обратно, любовался через автобусное стекло на главный турцентр России –  на тупые заборы, загаженные пустыри, на крольчатники высотных домов. Не поверишь: глухое безумие какое-то».

Елена: «Петербург - одно из нескольких важных цивилизационных мест прикосновения силы, где Бог довольно напрямую дает себя ощутить и позволяет оформить эту силу архитектурным образом. Однажды в послеобеденном пыльном солнце я увидела, как бежевый дальний силуэт церкви и нераспустившиеся кусты отделяются от своих физических оболочек, и за этой реальностью, которая дана только в ощущениях, обнаруживается другой сильный мир, черные звезды и провалы».

Кажется, Питер для каждого из моих друзей - а может быть, вообще для каждого, кто здесь бывал? - каким-то непостижимым образом связан с любовью. К городу (не к родине, конечно); к среде обитания; связан просто со своей ежедневной человеческой любовью, легкой и романтической как в кинофильме «Питер FM», или же трагической, словно у Достоевского. Или с не-любовью - контрастным символом, с отрицанием любви, и поэтому в конечном счете тоже с любовью. Рок-бард спел с ненавистью и с восторгом: «Пан Ленинград, я влюбился без памяти в ваши стальные глаза». Москвич, а не петербуржец, я, всякий раз, оказываясь в Питере, вспоминаю свой первый мальчишеский приезд сюда, в начале восьмидесятых. «У нас здесь все поздно – долгое утро, полночные сумерки, в середине лета еще сирень не отцвела, а жасмин еще не зацвел», - зачем-то сказала мне тогда в Румянцевском сквере случайная знакомая. Поэтому теперь, если в Питере летом, я всегда проверяю: цветут ли уже сирень и жасмин.

Через неделю читайте в моем блоге: Московский проспект

Полезные ссылки:
1. Сеть мини-отелей в центре Санкт-Петербурга за разумные ценьги - www.rinaldi.ru
2. Хостел в центре - место за 500-700р. в сутки
www.antoniohouse.ru