Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

кроссовки 1

(no subject)

 

Если я оказываюсь в Петербурге летом, то всегда проверяю, цветут ли в городе сирень и жасмин. Так повелось с самой первой, мальчишеской еще, поездки в этот город, такое вот сентиментальное правило. Не только у меня, конечно, Петербург вызывает странные ассоциации. Почти каждый, кто здесь побывал, включает этот город в иерархию личных пристрастий.

 

            На тексты в блоге о петербургском глобусе нет-нет да и откликаются знакомые и друзья, с которыми я состою в электронной переписке. Это очень разные люди - разных профессий, разных поколений, разных пристрастий. Умные и талантливые, они разбросаны по всему свету, и формально объединяет нас через Интернет-сообщение разве что общая родина да принадлежность к русскому культурному кругу. Выясняется тем не менее, что и для коренных питерцев, и для «иногородних» Санкт-Петербург составляет довольно важный фрагмент этого национального круга, важнее, скажем, хаотичной и бессистемной Москвы. Кто-то из моих друзей в Питере родился и вырос, кто-то сюда переехал еще в юности и остался навсегда; кто-то время от времени с удовольствием или ностальгией навещает город, а кому-то он и вовсе не по нраву. Я попросил у своих корреспондентов позволения использовать фрагменты нашей частной переписки. Вот цитаты.

            Юлия: «Как и в любой город, в Питер можно влюбиться.  Когда влюблен, никаких недостатков уже не замечаешь. Тот, кто говорит, что Петербург не отвечает на чувства – или не замечает, или просто не испытывает их. Только ступив на перрон, уже понимаешь: дома. Петербург всегда успокоит: бродишь бесцельно по центру, в ужасном настроении, а потом понимаешь, что все не так уж плохо. Как будто пожаловался родному человеку – и стало легче…»

            Марина: «У меня ощущение этого города - даже в солнечные, летние дни - такое, как будто я нахожусь в преисподней, мне в Питере всегда сыро, неуютно и тоскливо. Всегда холодный камень, всегда промозглый ветер, всегда угрюмые лица. Мертвая картина в помпезной раме, чертова русская копия западной жизни, которую толком не освоить и не понять…»

            Ян: «Петербург – это «город на углу», тут все перемешано, до всего рукой подать: хоть до кабака, хоть до Европы. Город-министерство, логично, по мужскому уму, выстроенный. Если жить в России - только здесь…»

            Елена: «У Петербурга зеленый цвет зимой с неба. Этот свет сдвигает живущим в городе крыши, тут все немного под кайфом, то энергичные, то расслабленные. Я в Питере всегда понимаю по свету, что происходит с городом, хорошо здесь людям или плохо. В двухтысячные это ощущение немного притупилось, а в девяностые было очень сильным». 

            Алексей: «Можно похвалить старую питерскую «Пышечную» на Большой Конюшенной, а можно над ней вдоволь поиздеваться. Была такая совковая забегаловка, где кормили пышками с сахарной пудрой и поили кофе в стаканах, разливая половниками из стального агрегата, на котором красной краской так и было написано: «Кофе». Местные гордились этой пышечной, словно не смогли сохранить ничего более стоящего. Можно сказать: вот здесь-то и вылезает истинное лицо питерца - не европейца, а чухонца. А можно повернуть все наоборот. Как в Москве: есть парадный Арбат, а есть подворотни, подъезды, какие-то дворы, которые москвич показывает гостям с гордостью, достойной парижанина…»

             Алла: «Мне здесь дышится легко. Питер сделан как Амстердам или Нью-Йорк, потому что и Манхэттен сделан как Амстердам. Только Питер живой, спонтанный. Даже мосты здесь – нечто роковое, меняющее судьбы, а не рутинное, как в Амстердаме. Никогда не знаешь, где окажешься в момент разводки, опять не попадешь домой, значит – новые приключения…»

            Софья: «Меня Питер на этот раз, после пары лет отсутствия, встретил как старый, выцветший фотоальбом, куда кто-то уже успел вставить пару не моих, парадных каких-то фотографий. Очень хочется, чтобы город не лакировали и не мыли с мылом, потому что его душа – в художественном беспорядке, в небрежном отношении к одежде и интерьеру. Как Пушкин, который в Летний сад ходил в пижаме и тапках…»

            Олег: «Я несколько лет прожил в спальном районе на окраине, на работу добирался через промзону. Каждый день по сорок минут, туда и обратно, любовался через автобусное стекло на главный турцентр России –

на тупые заборы, загаженные пустыри, на крольчатники высотных домов. Не поверишь: глухое безумие какое-то». 

                        Елена: «Петербург - одно из нескольких важных цивилизационных мест прикосновения силы, где Бог довольно напрямую дает себя ощутить и позволяет оформить эту силу архитектурным образом. Однажды в послеобеденном пыльном солнце я увидела, как бежевый дальний силуэт церкви и нераспустившиеся кусты отделяются от своих физических оболочек, и за этой реальностью, которая дана только в ощущениях, обнаруживается другой сильный мир, черные звезды и провалы».

            Кажется, Питер для каждого из моих друзей-корреспондентов - а может быть, вообще для каждого, кто здесь бывал? - каким-то непостижимым образом связан с любовью. К городу (не к родине, конечно); к среде обитания; связан просто со своей ежедневной человеческой любовью, легкой и романтической как в кинофильме «Питер FM», или же трагической, словно у Достоевского. Или с не-любовью - контрастным символом, с отрицанием любви, и поэтому в конечном счете тоже с любовью. Рок-бард спел с ненавистью и с восторгом: «Пан Ленинград, я влюбился без памяти в ваши стальные глаза». Москвич, а не петербуржец, я, всякий раз, оказываясь в Питере, вспоминаю свой первый мальчишеский приезд сюда, в начале восьмидесятых. «У нас здесь все поздно – долгое утро, полночные сумерки,  в середине лета еще сирень не отцвела, а жасмин еще не зацвел», - зачем-то сказала мне тогда в Румянцевском сквере случайная знакомая.

            Поэтому теперь, если в Питере летом, я всегда проверяю: цветут ли уже сирень и жасмин.

кроссовки 1

Парадный проспект

Если Невский – улица, соразмерная человеку, а не величию его замыслов, то Московский проспект – символ социалистического Ленинграда, города, в котором гражданин  был бессилен перед государством. Переустройство русской жизни в советскую требовало новой архитектуры. Переустройство свершилось. Сколько камня. Сколько пафоса. Сколько гордости.

           

            Московский тракт возник в Петербурге одновременно с Невским проспектом, и однажды едва не победил его. Первый участок дороги на Москву проложили от Сенной площади до местечка Саарская мыза, где останавливался по пути из одной столицы в другую Петр I. По Саарской першпективе кому ни попадя ездить не разрешали, дорога служила благородным людям и потому поддерживалась в хорошем состоянии. На тогдашней окраине города, у Московской заставы, селилась беднота, на устроенный по соседству с трактом Скотопригонный двор водили на убой домашних животных, и, получив громкое название Царскосельский, проспект императорских очей не радовал. Постепенно соседние кварталы застраивались доходными домами и казенными зданиями, в середине XIX века тракт замостили, превратив его в первое отечественное междугороднее шоссе, а вдоль обочин дороги посадили молодые липы. После Октябрьской революции сюда решили перенести центр громадного города.

            В 1935 году утвержден Генеральный план развития Ленинграда, согласно которому нынешний Московский проспект (тогда он именовался Международным) стал главной планировочной осью южных кварталов города. Торжественную тональность архитектуре проспекта задали много раньше: в Царское Село и Москву проезжали государи-императоры с иностранными гостями, по тракту на сражения маршировали войска, и взорам должны были открываться не столько нарядные, сколько победительные постройки. Таковы, например, Триумфальные ворота (в свое время - самое большое в мире сооружение из сборного чугуна), построенные в 1830-е как раз по таким победоносным поводам, после окончания войн с Турцией и Персией и подавления польского восстания. Через столетие ворота стали мешать, поскольку громадное переустройство русской жизни в советскую требовало и городского переустройства. В 1936 году ворота разобрали, намереваясь перенести в соседний парк. А еще на пару километров южнее разбили гигантскую (самую большую в городе) площадь, на которой так удобно проводить военные парады и массовые демонстрации, а рядом возвели циклопическое (самое большое в стране) административное здание Дома Советов в стиле нового классицизма, украшенное портиком, гербом и скульптурной группой на тему соцстроительства. Довести амбициозный проект до конца помешала война, а после Победы политические настроения снова поменялись. Советских руководителей Ленинграда расстреляли как врагов народа. Новый Генеральный план оставил главной улицей города Невский проспект, Дом Советов ни дня не использовался по назначению, в тысяче его помещений расположилось оборонное предприятие «Ленинец», теперь их сдают под офисы.

 

            Московские Триумфальные ворота собрали заново, к уже существующим громадам зданий добавили новых. Как на Ленинградском проспекте в Москве, как на Крещатике в Киеве, здесь восторжествовал сталинский ампир. Думаю, таких широких улиц с такой ясной идеологической концепцией немного во всем бывшем СССР. Советская империя обрушилась на ленинградцев десятками тысяч каменных тонн, огромными домами-пауками, прославлявшими величие родины и ее вождей. В 1950 году прежнее Московское шоссе и Международный проспект объединили в десятикилометровую магистраль и назвали именем товарища Сталина. Название продержалось шесть лет. Но дух Московского проспекта и сейчас все тот же: это государственная улица со всеми признаками индустриального, военного, политического величия теперь уже не существующей страны: машиностроительный завод и станция метро «Электросила», Технологический институт, Парк Победы, никому не нужный Дом Советов, наконец, величественный многофигурный Монумент героическим защитникам Ленинграда. Здесь, на нынешней площади Победы, главным фасадом к проспекту, двести лет назад стоял путевой дворец, построенный Бартоломео Растрелли для императрицы Елизаветы Петровны. Но к парадной площади дворец оказался торцом, и его снесли. Авторам мемориала в 1978 году присуждена Ленинская премия.

            Сколько камня. Сколько пафоса. Сколько гордости.

            Если Невский – это визитная карточка Петербурга, улица, больше соразмерная человеку, чем величию его замыслов, то Московский проспект – один из символов социалистического Ленинграда, города, в котором человек был безнадежно и безоговорочно подчинен государству. Еще двадцать лет назад об этом проспекте писали так: «Поистине символичны названия площадей, которыми он начинается и завершается: площадь Мира и площадь Победы. Они говорят и о миролюбии советского народа, и о его умении защищать свою социалистическую Отчизну с оружием в руках». Площадь Мира в новой России переименовали обратно в Сенную, однако нарядный храм Спаса на эту площадь уже не вернуть – его взорвали в 1961 году, очевидно, тоже во имя дела мира. Едва устоял на проспекте под натиском времени и власти Воскресенский Новодевичий монастырь; монастырское кладбище уцелело лишь потому, что на нем похоронены родители Надежды Крупской, а вовсе не из-за могил художника Врубеля, врача Боткина, поэтов Майкова, Тютчева и Некрасова, шахматиста Чигорина. Памятники вдоль Московского проспекта все еще выстраиваются в советский смысловой ряд: Плеханов, Менделеев, Чернышевский, Ленин. В общем, удивляться не приходится, ведь широкий проспект – не просто десять километров шоссе из Петербурга в Москву. Думали, когда строили. Правда, думали совсем о разном.

 

Через неделю: Переписка с друзьями.

кроссовки 1

Непраздничная тема

Пискаревское мемориальное кладбище-музей на проспекте Непокоренных, 74 не входит в список популярных туристических маршрутов. Все правильно: люди приезжают в Петербург, чтобы радоваться и осматривать совсем другие памятники, а не для того, чтобы скорбеть. Или все-таки в этом есть что-то от советской традиции праздников, диктующей такой отношение к войне, при котором демонстрация сегодняшней боевой мощи важнее памяти о былых страданиях?   

 

            У меня есть толстенный, восьмисотстраничный, энциклопедический справочник «Ленинград», выпущенный к сорокалетию Октября. Блокаде Ленинграда в этой книге посвящено десять страничек. На той, где фотография капустного поля у Исаакиевского собора – три строчки о потерях: за 871 день блокады от голода в городе умерли 632 тысячи человек. Та же цифра фигурировала на Нюрнбергском процессе. На мемориальном панно на Пискаревском кладбище, открытом в 1960 году – похожие данные, 641803 человека. Эти цифры в советское время оставались официальными, хотя уже в шестидесятые годы западные историки утверждали, что жертвами блокады Ленинграда стали не менее одного миллиона двухсот тысяч человек. Теперь пишут разное: встречаются цифры и в четыреста тысяч, и в полтора миллионах погибших. Есть и такие сведения: только в первый, самый страшный год блокады, погибли 780 тысяч человек. До войны население города составляло три миллиона двести тысяч; в январе 1944 года в Ленинграде оставались 700 или 800 тысяч жителей. Но сколько беженцев из Прибалтики и северо-западных областей России оказались в Ленинграде к началу блокады – триста тысяч или пятьсот? Скольких горожан удалось эвакуировать? Скольких и кого удалось похоронить? Даже на Интернет-сайте Пискаревского кладбища указано: «В братских могилах погребены около полумиллиона человек».

В европейской историографии (в частности, немецкой) блокада Ленинграда, как ни странно, не считается перворазрядной военной кампанией, уступая в оценках по значимости, а в описаниях – по ужасу и частоте упоминаний не только Сталинградской битве и атомной бомбардировке Хиросимы, но и разрушительным авианалетам союзников на Дрезден в феврале 1945 года. Западные историки указывают, что при обороне Ленинграда погибли 300 тысяч советских солдат и офицеров. В отечественных исследованиях разные цифры (с учетом пропавших без вести - до полумиллиона). По другим сведениям, 300 тысяч человек погибли за одиннадцать месяцев боев на одном только «Невском пятачке», крошечном советском плацдарме площадью около полутора квадратных километров на левом берегу реки. Кто-то кропотливо вычислил, что средняя продолжительность жизни солдата на этом клочке суши составляла 52 часа. В большой и многолюдной стране каждого человека, конечно, не сосчитать, да и к чему? Как написано об истории Победы в другой книге (эта издана совсем недавно): «Много ленинградцев, воинов и жителей города, погибло в те дни. Но павших заменили живые».

В моем советском городском справочнике речи М.И.Калинина при вручении Ленинграду в 1945 году ордена Ленина «за мужество и героизм, дисциплину и стойкость, проявленные в борьбе с фашистскими захватчиками в трудных условиях вражеской блокады» отрядили семь строк. О том, что в 1949 году партийные и советские руководители города, сплошь генералы и герои блокады, обвинены в измене Родине, намерении отторгнуть Ленинградскую область от СССР и расстреляны, в энциклопедии не сказано вовсе, хотя к моменту ее выхода в свет Сталин уже умер и всех этих несчастных коммунистов посмертно оправдали. 

            Почти полвека после Победы многие аспекты ленинградской блокады оставались запретной темой. Сейчас, конечно, известно больше – вопрос в том, намного ли? – однако особого общественного интереса эта трагическая тема по-прежнему не вызывает. Советская традиция военных праздников состоит в демонстрации боевой мощи, а не в скорби по погибшим. Блокадников в живых осталось совсем мало; принято подчеркивать их героизм и не принято в деталях говорить об их страданиях. А ведь именно неслыханные страдания сотен тысяч людей были оборотной стороной этого героизма; ведь именно нечеловеческие страдания и составляли самое главное содержание и блокады, и всей войны. Есть еще и совсем неприглядная сторона героической истории. В блокадном Ленинграде были зарегистрированы сотни, если не тысячи случаев каннибализма; за людоедство расстреливали без суда и следствия. В блокадном Ленинграде за несколько буханок хлеба и банок консервов скупались частные художественные коллекции. Архивисты свидетельствуют: до сих пор в большинстве своем закрыты документы о снабжении продуктами городских властей и партийной верхушки. Известно, например, что во время блокады в городе выпускали пирожные. Выяснилось, что в первые месяцы осады в Ленинграде довольно сильны были пораженческие настроения, вообще характерные для Советского Союза начала войны из-за упований на «цивилизованность» немцев. Все это – совсем другая военная история, о которой не услышишь из-за грохота танковых гусениц по брусчатке Красной площади и парадного марша Победы на асфальте Невского.

Пискаревское кладбище не входит в список популярных туристических маршрутов Петербурга. Во многих городских путеводителях последнего десятилетия оно не упомянуто вовсе. Однако на Интернет-порталах для гостей города об этом скорбном месте все же сообщается кое-что познавательное. Например, что именно здесь установлена одна из трех самых знаменитых советских статуй Родины-матери, правда, заметно уступающая в размерах волгоградской и киевской, всего шесть метров. Зато Пискаревское  – самое большое в мире кладбище, созданное в годы войны. Занесено в книгу рекордов Гиннеса. Отличный повод для национальной гордости.

 

 

 

Через неделю: Чугунные решетки Петербурга.

кроссовки 1

Красная графиня.

Суд над графиней Паниной стал первым советским политическим процессом. Рабочие судили аристократку, чтобы продемонстрировать моральное банкротство либеральных лидеров. Однако в защиту графини выступили другие рабочие. Большевистская власть была еще неопытной и отступила. Когда Панина выходила из заключения, комиссар тюрьмы, прощаясь, снял фуражку и поцеловал графине руку.

         В 1903 году столица Российской империи отметила двухсотлетний юбилей. Построили Троицкий мост через Неву, обновили Петровскую набережную, женщинам позволили ездить на городской конке. А в Лиговке, грязном и беспокойном рабочем районе на южной городской окраине, единственным развлечением обитателей которого были грешные грошовые кабаки, открылся Народный дом с театром, библиотекой и обсерваторией.

Деньги на строительство дала графиня Панина. Графиня Софья Владимировна, владелица крупных имений в Подмосковье, в Крыму, в Смоленской и Воронежской губерниях, получила прекрасное образование. После недолгого замужества и быстрого развода, не имея детей, молодая графиня стала вкладывать значительные капиталы в благотворительные, как сказали бы сейчас, проекты. В девятнадцать лет Панина устроила бесплатную столовую для учеников из рабочих семей. Год от года планы становились все масштабнее, и вот архитектор Юлий Бенуа получил заказ на строительство на Тамбовской улице просторного здания с мраморными лестницами и огромными, во всю стену, окнами. Венчала Народный дом круглая башенка обсерватории с белым вращающимся куполом. На первом этаже разместились мастерские и прачечная с агрегатом парового отопления, на втором оборудовали гимнастический зал, читальню, комнаты для занятий вечерней школы грамотности. В библиотеке, где устраивали сеансы синематографа и камерные концерты, установили орган. При Народном доме действовал Общедоступный театр с репертуаром из русской и европейской классики. Зрительный зал на тысячу человек мог превращаться в танцевальный, а выписанные из Швеции кресла – в стоящие вдоль стен диваны. В Народном доме помещались сберегательная касса и юридическая консультация, в которой практиковал молодой адвокат Александр Керенский. В чайную и столовую рабочие приходили семьями, дешево или бесплатно пообедать. Панина запрещала лишь спиртное, азартные игры и политическую пропаганду, считая ее бесчестной для непросвещенного народа. Впрочем, Народный дом хорошо знали и социалисты - как одно из немногих публичных мест, где могли беспрепятственно собираться рабочие. Здесь и Ленин выступал.

В 1912 году Народный дом стал методическим центром для всех подобных учреждений России, а их к тому времени было более трехсот. В годы Первой мировой в доме на Тамбовской улице размещался лазарет, а графиня занималась распределением помощи семьям мобилизованных. К середине 1917-го Софья Панина возглавляла несколько благотворительных обществ, была членом ЦК партии кадетов и товарищем министра государственного призрения Временного правительства. Ночью 25 октября, когда большевики осаждали Зимний, графиня вместе с другими представителями Государственной думы безуспешно пыталась убедить матросов «Авроры» не стрелять по дворцу.

В первый же день после переворота Панина распорядилась положить все имеющиеся в ее министерстве наличные средства в банк на специально открытый счет Учредительного собрания. Большевики отдали графиню под суд, обвинив ее в присвоении народных денег. Панина признавала, что подписала приказ об изъятии 93 тысяч рублей, но отказывалась сообщить, куда именно они направлены. Суд над «красной графиней» стал первым советским политическим процессом. Аристократку судили, чтобы наглядно продемонстрировать моральное банкротство либеральных лидеров, пытавшихся улучшить положение народа в рамках буржуазной системы. Графиня Софья Панина олицетворяла собой то, против чего яростно боролась Октябрьская революция: титулованную аристократию, богатство, предписываемую положением в обществе филантропию, буржуазный либерализм. Большевики опробовали новый инструмент своего правосудия, Революционный трибунал Петроградского Совета, созданный в подражание французским революционным судам. Трибунал составляли двое солдат и пятеро рабочих. Открывая процесс, председатель Иван Жуков предупредил, что, подобно французским предшественникам, русский трибунал «будет строго судить всех тех, кто мешает народу на его пути», но «не виновные пред волей революции найдут в нас наиболее надежного защитника».

Известие об аресте Паниной и заключении ее в тюрьму вызвало негодование. В поддержку графини проходили собрания общественных организаций, женских ассоциаций и рабочих кружков. Газеты ежедневно публиковали письма солидарности с заключенной. Вот цитата из выступления в зале суда одного из защитников Паниной, рабочего, когда-то посещавшего Народный дом: «Графиня, не убоявшись народного пота и дыма, лично проводила с нами занятия, зажигала в рабочих массах святой огонь знания. В Народном доме мы нашли свет и радость. Такая женщина не может быть врагом народа». Новая власть еще была неопытной и отступила: суд признал обвиняемую виновной, ограничив наказание общественным порицанием. Графиня вышла на свободу в самом конце декабря 1917 года после того, как ее друзья передали большевикам выкуп. Комиссар тюрьмы, прощаясь, снял фуражку и поцеловал графине руку.

Вторую половину своей жизни, почти сорок лет, Софья Панина провела в эмиграции, все ее имущество в России, естественно, национализировали. Скончалась она в США. А в Народном доме на Тамбовской улице, теперь это самый центр Петербурга, размещается Дворец культуры железнодорожников.

 

 

Через неделю читайте в моем Блоге: Искусство хостелов.

кроссовки 1

Византийский мираж

Победы русского оружия над турками итальянский архитектор увековечил в мраморных обелисках. Но владычицей Балкан, как сулил Вольтер, Екатерина II не стала. Византийская слава превратилась в русский мираж.
 

             Простой математический расчет показывает, что ни с кем в своей истории Россия не воевала так яростно и так долго, как с Турцией. Серьезное противостояние открылось во второй половине XV века, после взятия султанским войском Константинополя и установления зависимости Крымского ханства от Османской империи. Со времен Крымского похода князя Голицына и Азовских походов Петра I до кончины обеих империй Россия воевала со своим южным соседом десять раз. В течение двух с половиной столетий в среднем один год из каждых пяти выпадал на войну с басурманами. Самой продолжительной в этой кровавой череде поражений и побед оказалась Первая Турецкая война Екатерины II 1768-1774 годов, по итогам которой под власть Петербурга попали часть Причерноморья и Северного Кавказа; вскоре был присоединен и Крым.

            Екатерина II была гордой и властной императрицей. Она хотела большего – выгнать турок со всего Балканского полуострова и короноваться в Константинополе. Это же обещал Екатерине ее льстивый парижский корреспондент. Вольтер тогда писал в Петербург: «Если турки начнут с Вами войну, madame, их постигнет участь, которую предначертал Петр Великий, имевший в виду сделать Константинополь столицей Русской империи. Эти варвары заслуживают быть наказанными героиней за недостаток почтения, проявленный по отношению к дамам». Оптимизм философа казался оправданным: компания шла успешно, армии Петра Румянцева громили турок на суше, а Средиземноморская эскадра Алексея Орлова отличалась в Эгейском море и у берегов Мореи (Пелопоннеса). Пока русские солдаты и моряки воевали турка, забавой царицы стало устройство огромного парка в Царскосельской резиденции. «Регулярные сады» по французской манере ей надоели, в моду и тогда вошла природная естественность. Архитектора Василия Неелова отправили набираться паркового опыта в Англию, а для строительства памятников Славы, символизирующих победы русского оружия, пригодился бывший в милости у Екатерины итальянский зодчий Антонио Ринальди. «Когда война сия продолжится, то Царскосельский мой сад будет похож на игрушечку, - обещала Екатерина Вольтеру, - После каждого воинского деяния воздвигается в нем приличный памятник».
 Чесменская колонна

Пяток таких «приличных памятников», по форме - дневнеегипетских обелисков, архитектор Ринальди разбросал по полянам и аллеям Екатерининского парка. Устроителю пейзажа, коллеге Неелову, велели придать береговой линии Большого пруда сходство с абрисом Эгейского моря. Главный монумент в ознаменование победы в Чесменской бухте Ринальди установил на воде, между двумя насыпными островами. Двадцатипятиметровая мраморная дорическая колонна по римской традиции украшена рострами («носами» трофейных кораблей) и увенчана бронзовой фигурой хищного орла, держащего в когтях полумесяц. На пьедестале другой ростральной колонны, Морейской, высечена надпись, которую принято с той поры считать девизом нашей доблести: «Войска российские… не спрашивали, многочислен ли неприятель, но где он?» В ознаменование покорения Тавриды за оградой парка, у Дома призрения увечных воинов, поднята двадцатиметровая Крымская колонна, а между Подкапризовой дорогой и Рамповой аллеей Ринальди поставил «Кагула памятник надменный» - изящный, как штык, обелиск в память о русской виктории у молдавской реки. Еще один Чесменский обелиск исполнительный итальянец соорудил в другом царском пригороде, в Гатчине.

Новые «игрушечки» понравилась и императрице, и придворным. Обелиски стали пышно называть «пантеоном русской славы». Не менее пышное будущее рисовали Екатерине придворные стихотворцы. Вот ода на «турецкие победы» Василия Майкова:     

Подателей Вселенной света

Екатерина просветит,

Изгонит чтущих Магомета

И паки греков утвердит.

Науки падши там восстанут,

Невежды гордые увянут,

Как листвия в осенни дни,

Не будет Греции примера;

Одна с Россиею в ней вера,

Законы будут с ней одни.

Но «подлинной гречанкой», как сулил своей «героине» Вольтер, Екатерина не стала. Византийская слава превратилась в русский мираж. Турция в очередной раз была ненадолго усмирена (новую войну Стамбул объявил через 13 лет), а вот средиземноморская экспедиция, невзирая на морские победы и мраморные обелиски, результата не принесла. Русские бросили восставших греков на произвол судьбы, за что самих православных братьев и винили. Граф Орлов доносил: «Здешние народы льстивы, обманчивы, непостоянны, дерзки и трусливы, лакомы к деньгам. Легковерие и ветреность, трепет от имени турок суть не из последних также качеств наших единоверцев. Сии-то суть причины, которые отнимают надежду произвесть какое-нибудь в них к их общему благу сооруженное положение».

Но планы возродить в Морее под российским скипетром античные традиции в Петербурге не угасли. Вскоре новый фаворит Екатерины светлейший князь Потемкин представил своей патронессе «греческий проект», опять предполагавший уничтожить Турцию и основать новое византийское царство. И хотя в Екатерининском парке нашлось бы еще место для «приличных памятников», новые обелиски там не появились. Может, потому, что ко времени новой войны с турками архитектор Ринальди, тридцать лет верно прослуживший царскому величию, уже вернулся в Рим.

Читайте в моем блоге через неделю: Имперский Петербург - сравнение с Веной.

 

кроссовки 1

Парадный проспект

Если Невский – улица, соразмерная человеку, а не величию его замыслов, то Московский проспект – символ социалистического Ленинграда, города, в котором гражданин был бессилен перед государством. Переустройство русской жизни в советскую требовало новой архитектуры. Переустройство свершилось. Сколько камня. Сколько пафоса. Сколько гордости.

Московский проспект

Московский тракт возник в Петербурге одновременно с Невским проспектом, и однажды едва не победил его. Первый участок дороги на Москву проложили от Сенной площади до местечка Саарская мыза, где останавливался по пути из одной столицы в другую Петр I. По Саарской першпективе кому ни попадя ездить не разрешали, дорога служила благородным людям и потому поддерживалась в хорошем состоянии. На тогдашней окраине города, у Московской заставы, селилась беднота, на устроенный по соседству с трактом Скотопригонный двор водили на убой домашних животных, и, получив громкое название Царскосельский, проспект императорских очей не радовал. Постепенно соседние кварталы застраивались доходными домами и казенными зданиями, в середине XIX века тракт замостили, превратив его в первое отечественное междугороднее шоссе, а вдоль обочин дороги посадили молодые липы. Когда грянула Октябрьская революция, сюда решили перенести центр миллионного города. 

Невский проспект

В 1935 году Ленсовет утвердил Генеральный план развития, согласно которому нынешний Московский проспект (тогда он именовался Международным) стал главной планировочной осью южных кварталов. Торжественную тональность архитектуре проспекта задали много раньше: в Царское Село и Москву проезжали государи-императоры с иностранными гостями, по тракту на сражения маршировали войска, и взорам должны были открываться не столько нарядные, сколько победительные постройки. Таковы, например, Триумфальные ворота (в свое время - самое большое в мире сооружение из сборного чугуна), построенные в 1830-е как раз по таким победоносным поводам, после окончания войн с Турцией и Персией и подавления польского восстания. Через столетие ворота стали мешать, поскольку громадное переустройство русской жизни в советскую требовало переустройства города. В 1936 году ворота разобрали, намереваясь перенести в соседний парк. А еще на пару километров южнее разбили гигантскую (самую большую в городе) площадь, на которой так удобно проводить военные парады и массовые демонстрации, а рядом возвели циклопическое (самое большое в стране) административное здание Дома Советов в стиле нового классицизма, украшенное портиком, гербом и скульптурной группой на тему соцстроительства. Довести амбициозный проект до конца помешала война, а после Победы политические настроения снова поменялись. Советских и партийных руководителей Ленинграда расстреляли как шпионов и врагов народа. Новый Генеральный план оставил главной улицей города Невский проспект, Дом Советов ни дня не использовался по назначению, в тысяче его помещений расположилось оборонное предприятие «Ленинец», теперь их сдают под офисы. 

Московские ворота

Московские Триумфальные ворота собрали заново, к уже существующим громадам зданий добавили новых. Как на Ленинградском проспекте в Москве, как на Крещатике в Киеве, здесь восторжествовал сталинский ампир. Думаю, таких широких улиц с такой ясной идеологической концепцией немного во всем бывшем СССР. Советская империя обрушилась на ленинградцев десятками тысяч каменных тонн, огромными домами-пауками, прославлявшими величие родины и ее вождей. В 1950 году прежнее Московское шоссе и Международный проспект объединили в десятикилометровую магистраль и назвали именем товарища Сталина. Название продержалось шесть лет. Но дух Московского проспекта, мне кажется, и сейчас все тот же: это государственная улица со всеми признаками индустриального, военного, политического величия теперь уже не существующей страны: машиностроительный завод и станция метро «Электросила», Технологический институт, Парк Победы, никому не нужный Дом Советов, наконец, величественный многофигурный Мемориал героическим защитникам Ленинграда. Здесь, на нынешней площади Победы, главным фасадом к проспекту, двести лет назад стоял путевой дворец, построенный Бартоломео Растрелли для императрицы Елизаветы Петровны. Но к парадной площади дворец оказался торцом, и его снесли. Авторам мемориала в 1978 году присуждена Ленинская премия. 
Сколько камня. Сколько пафоса. Сколько гордости.

 Дом советов Тогда Сейчас

Если Невский – это визитная карточка Петербурга, улица, больше соразмерная человеку, чем величию его замыслов, то Московский проспект – один из символов социалистического Ленинграда, города, в котором человек был безоговорочно подчинен государству. Еще двадцать лет назад об этом проспекте писали так: «Поистине символичны названия площадей, которыми он начинается и завершается: площадь Мира и площадь Победы. Они говорят и о миролюбии советского народа, и о его умении защищать свою социалистическую Отчизну с оружием в руках». Площадь Мира в новой России переименовали обратно в Сенную, однако нарядный храм Спаса на площадь уже не вернуть – его взорвали в 1961 году, очевидно, тоже во имя дела мира. Едва устоял на проспекте под натиском времени и власти Воскресенский Новодевичий монастырь; монастырское кладбище уцелело лишь потому, что здесь похоронены родители Надежды Крупской, а вовсе не из-за могил художника Врубеля, врача Боткина, поэтов Майкова, Тютчева и Некрасова, шахматиста Чигорина. Гранитные-бронзовые монументы вдоль Московского проспекта формируют обычный советский смысловой ряд: Плеханов, Менделеев, Чернышевский, Ленин. И не удивительно, ведь Московский проспект – не просто десять километров шоссе. Это пространственный памятник ощущению государства, которое общее всегда делает важнее частного, а общественное всегда ставит выше личного.

Через неделю читайте в моем блоге: "Буддисты Петербурга"

Полезные ссылки:
1. www.rinaldi.ru: мини-отели в центре С-Петербурга (номер за 2 - 4 т.р.)
2. www.antoniohouse.ru:  хостел в центре С-Петербурга (место за 500-700р.)

кроссовки 1

Выбранные места из частной переписки

Если я оказываюсь в Петербурге летом, то всегда проверяю, цветут ли в городе сирень и жасмин. Так повелось с самой первой, мальчишеской еще, поездки в этот город, такое вот сентиментальное правило. Не только у меня, конечно, Петербург вызывает странные ассоциации. Почти каждый, кто здесь побывал, включает этот город в иерархию личных пристрастий. 

На тексты в блоге о петербургском глобусе нет-нет да и откликаются знакомые и друзья, с которыми я состою в электронной переписке. Это очень разные люди - разных профессий, разных поколений, разных пристрастий. Умные и талантливые, они разбросаны по всему свету, и формально объединяет нас через Интернет-сообщение разве что общая родина да принадлежность к русскому культурному кругу. Выясняется тем не менее, что и для коренных питерцев, и для «иногородних» Санкт-Петербург составляет довольно важный фрагмент этого культурного круга, важнее, скажем, хаотичной и бессистемной Москвы. Кто-то из моих друзей в Питере родился и вырос, кто-то сюда переехал еще в юности и остался навсегда; кто-то время от времени с удовольствием или ностальгией навещает город, а кому-то он и вовсе не по нраву. Я попросил у своих корреспондентов позволения использовать фрагменты нашей частной переписки. Вот цитаты.

Юлия: «Как и в любой город, в Питер можно влюбиться. Когда влюблен, никаких недостатков уже не замечаешь. Тот, кто говорит, что Петербург не отвечает на чувства – или не замечает, или просто не испытывает их. Только ступив на перрон, уже понимаешь: дома. Петербург всегда успокоит: бродишь бесцельно по центру, в ужасном настроении, а потом понимаешь, что все не так уж плохо. Как будто пожаловался родному человеку – и стало легче…»

Марина: «У меня ощущение этого города - даже в солнечные, летние дни - такое, как будто я нахожусь в преисподней, мне в Питере всегда сыро, неуютно и тоскливо. Всегда холодный камень, всегда промозглый ветер, всегда угрюмые лица. Мертвая картина в помпезной раме, чертова русская копия западной жизни, которую толком не освоить и не понять…» 

Ян: «Петербург – это «город на углу», тут все перемешано, до всего рукой подать: хоть до кабака, хоть до Европы. Город-министерство, логично, по мужскому уму, выстроенный. Если жить в России - только здесь…»

Елена: «У Петербурга зеленый цвет зимой с неба. Этот свет сдвигает живущим в городе крыши, тут все немного под кайфом, то энергичные, то расслабленные. Я в Питере всегда понимаю по свету, что происходит с городом, хорошо здесь людям или плохо. В двухтысячные это ощущение немного притупилось, а в девяностые было очень сильным».

Алексей: «Можно похвалить старую питерскую «Пышечную» на Большой Конюшенной, а можно над ней вдоволь поиздеваться. Была такая совковая забегаловка, где кормили пышками с сахарной пудрой и поили кофе в стаканах, разливая половниками из стального агрегата, на котором красной краской так и было написано: «Кофе». Местные гордились этой пышечной, словно не смогли сохранить ничего более стоящего. Можно сказать: вот здесь-то и вылезает истинное лицо питерца - не европейца, а чухонца. А можно повернуть все наоборот. Как в Москве: есть парадный Арбат, а есть подворотни, подъезды, какие-то дворы, которые москвич показывает гостям с гордостью, достойной парижанина…»


Алла:
«Мне здесь дышится легко. Питер сделан как Амстердам или Нью-Йорк, потому что и Манхэттен сделан как Амстердам. Только Питер живой, спонтанный. Даже мосты здесь – нечто роковое, меняющее судьбы, а не рутинное, как в Амстердаме. Никогда не знаешь, где окажешься в момент разводки, опять не попадешь домой, значит – новые приключения…»

Софья: «Меня Питер на этот раз, после года отсутствия, встретил как старый, выцветший фотоальбом, куда кто-то уже успел вставить пару не моих, парадных каких-то фотографий. Очень хочется, чтобы город не лакировали и не мыли с мылом, потому что его душа – в художественном беспорядке, в небрежном отношении к одежде и интерьеру. Как Пушкин, который в Летний сад ходил в пижаме и тапках…»

Олег: «Я несколько лет прожил в спальном районе на окраине, на работу добирался через промзону. Каждый день по сорок минут, туда и обратно, любовался через автобусное стекло на главный турцентр России –  на тупые заборы, загаженные пустыри, на крольчатники высотных домов. Не поверишь: глухое безумие какое-то».

Елена: «Петербург - одно из нескольких важных цивилизационных мест прикосновения силы, где Бог довольно напрямую дает себя ощутить и позволяет оформить эту силу архитектурным образом. Однажды в послеобеденном пыльном солнце я увидела, как бежевый дальний силуэт церкви и нераспустившиеся кусты отделяются от своих физических оболочек, и за этой реальностью, которая дана только в ощущениях, обнаруживается другой сильный мир, черные звезды и провалы».

Кажется, Питер для каждого из моих друзей - а может быть, вообще для каждого, кто здесь бывал? - каким-то непостижимым образом связан с любовью. К городу (не к родине, конечно); к среде обитания; связан просто со своей ежедневной человеческой любовью, легкой и романтической как в кинофильме «Питер FM», или же трагической, словно у Достоевского. Или с не-любовью - контрастным символом, с отрицанием любви, и поэтому в конечном счете тоже с любовью. Рок-бард спел с ненавистью и с восторгом: «Пан Ленинград, я влюбился без памяти в ваши стальные глаза». Москвич, а не петербуржец, я, всякий раз, оказываясь в Питере, вспоминаю свой первый мальчишеский приезд сюда, в начале восьмидесятых. «У нас здесь все поздно – долгое утро, полночные сумерки, в середине лета еще сирень не отцвела, а жасмин еще не зацвел», - зачем-то сказала мне тогда в Румянцевском сквере случайная знакомая. Поэтому теперь, если в Питере летом, я всегда проверяю: цветут ли уже сирень и жасмин.

Через неделю читайте в моем блоге: Московский проспект

Полезные ссылки:
1. Сеть мини-отелей в центре Санкт-Петербурга за разумные ценьги - www.rinaldi.ru
2. Хостел в центре - место за 500-700р. в сутки
www.antoniohouse.ru

кроссовки 1

Ночь без одежд

С точки зрения природоведения все просто: белые ночи – это ночи, когда естественная освещенность слишком велика для наступления темноты. Но нигде, кроме Петербурга, астрономическое  понятие не превратилось в философский символ. В души литераторов и влюбленных неповторимый петербургский пейзаж вселяет не уверенность, а тревогу. Поэтому зыбкое небо белых ночей стало еще одной метафорой смятения русской души.

  Канал Грибоедова
 Стрелка Васильевского о-ва

 

«Петербург есть единственное место на земном шаре, где происходит реальное соприкосновение нашего мира с потусторонним», - писал в романе «Петербург» Андрей Белый. Теоретик символизма, он и мыслил символами: мистика Петербурга для него прежде всего в том, что этот город «не между Востоком и Западом, а Восток и Запад одновременно, то есть весь мир». Такой ряд сопоставлений легко продолжить, ведь Петербург во всех смыслах очень часто, да почти всегда – у границы, на самой грани: земли и неба, воды и камня, рассвета и заката, реакции и революции, солнца и тьмы, России и Европы. Петербург для человека русского культурного круга –  скорее поэтический, чем географический образ, соединение реальности и вымысла, смешение действительности и мифа. Вот ночной пейзаж летнего Петербурга, не то сказка, не то быль: мутные сумерки, тонкая дождевая взвесь, стирающая контуры зданий; слияние стальной реки и серого неба у неверного горизонта; иногда даже – невозможное полночное солнце. Сырая вода, остывший камень, прозрачный северный воздух. Эту неверность контура, эту неопределенность света и тени, эту странность времени суток (и ощущения питерского времени вообще) одной строкой прочувствовал, - почти одновременно с Белым, в 1915 году - в вычурной «Поэзе оттенков» Игорь Северянин: «Есть в белых ночах лиловость…»

 На широте Петербурга, на той же пареллели, лежит Осло, только чуть южнее, на другом краю Земли – Магадан и Охотск, севернее – Хельсинки и вся Финляндия, Фарерские острова, Исландия, Аляска с Анкориджем и Фэрбенксом, не говоря уж о дальних русских территориях с Мурманском, Архангельском, Северодвинском, Нарьян-Маром. С астрономической точки зрения все здесь просто: белые ночи – это ночи, в течение которых естественная освещенность слишком велика для наступления темноты. На питерской широте 59,57 Солнце с 11 июня по 2 июля опускается ниже линии горизонта не больше чем на семь градусов, поэтому вечерняя заря сливается с утренней, поэтому сумерки длятся от заката до рассвета. Но нигде, кроме Петербурга, понятие «белые ночи» не стало философским символом: другие земли, другие города, иные обстоятельства. Разъяснение дает тот же астрономический справочник: «Научное определение «белые ночи» условно». Значит - и в учебнике условно, даже точной науке не хватает точности...

В Петербурге белых ночей москвич Андрей Белый пережил самое светлое и самое мучительное романтическое чувство своей жизни, влечение к жене поэта Александра Блока и дочери химика Дмитрия Менделеева, Любови. Тяжело влюбленный Белый и легкомысленный в семейной жизни Блок, которых прежде связывала тесная нервная дружба, дважды намеревались стреляться. А через год, в 1907-м, когда Белый навсегда расстался с романтической мечтой и покинул Петербург, Блок написал: 

    
                         А.Блок с супругой Л.Блок                                                              А.Белый

               В те ночи светлые, пустые,

               Когда в Неву глядят мосты, 

               Они встречались как чужие,

               Забыв, что есть простое ты.

                        … … …

                                    И чуждый - чуждой жал он руки,

                                    И север сам, спеша помочь

                                    Красивой нежности и скуке,

                                    В день превращал живую ночь.

               Так в светлоте ночной пустыни,

               В объятья ночи не спеша,

               Гляделась в купол бледно-синий

               Их обреченная душа.

    Петербургские белые ночи – огромный город на двоих, сновидения наяву. И всегда, по крайней мере, 
в русской литературе, от самых Пушкина и Достоевского, белые ночи – символ не легкой счастливой любви,
но знак мировоззренческой трагедии, не только романтической, но и социальной.
В середине тридцатых годов прошлого века Осип Мандельштам, в воронежском поселении,
сравнил петербургские белые ночи с ножами «славных ребят из железных ворот ГПУ».
Через полвека Яков Островский написал свое о Петербурге,
где «
в белых ночах в подворотнях \ вскрикивают пьяные драки, \ и люди, как насекомые, \ шуршат в темноте коммунальных комнат».
Наконец, совсем уже в наше время, о питерских белых ночах спел, как водится у группы «ДДТ» - на разрыв аорты,
Юрий Шевчук:
                    Не дожить, не допеть, не дает этот город уснуть,
                    И забыть те мечты, чью помаду не стер на щеке.
                    В эту белую ночь твои люди, шаги, как враги.
                    В обнаженную ночь твоя медная речь - острый меч
                    ……
                    Эта белая ночь без одежд ждет и просит любви.
                    Эта голая ночь, пропаду я в объятьях ее, не зови.

             В сердца поэтов и влюбленных неповторимый петербургский пейзаж - чаще, чем чувство уверенности - вселяет ощущение тревоги. Поэтому зыбкое небо питерских белых ночей стало еще одной метафорой русского душевного смятения, по Блоку – «обреченности души». Динамическое, сложное, ирреальное невское пространство (у Галича: «Здесь мосты, словно кони \ По ночам на дыбы…») вернее постоянства сулит неясные перемены, предпочитает каменному спокойствию вечное движение без видимой цели. Ведь это совсем не случайно: в пору белых ночей у далекого питерского горизонта не разглядеть линии.

  

·         Александр Блок, "В те ночи светлые, пустые...":
            http://blok.niv.ru/blok/stihi/faina/009.htm
  • Осип Мандельштам, «День стоял о пяти головах…»: http://www.klassika.ru/stihi/mandelshtam/mandel138.html
·         Юрий Шевчук, «Белая ночь»: http://www.youtube.com/watch?v=TMzfzpEyv4s
 

Через неделю: Царева дорога - из Петербурга в Петергоф.