Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

кроссовки 1

(no subject)

 

Если я оказываюсь в Петербурге летом, то всегда проверяю, цветут ли в городе сирень и жасмин. Так повелось с самой первой, мальчишеской еще, поездки в этот город, такое вот сентиментальное правило. Не только у меня, конечно, Петербург вызывает странные ассоциации. Почти каждый, кто здесь побывал, включает этот город в иерархию личных пристрастий.

 

            На тексты в блоге о петербургском глобусе нет-нет да и откликаются знакомые и друзья, с которыми я состою в электронной переписке. Это очень разные люди - разных профессий, разных поколений, разных пристрастий. Умные и талантливые, они разбросаны по всему свету, и формально объединяет нас через Интернет-сообщение разве что общая родина да принадлежность к русскому культурному кругу. Выясняется тем не менее, что и для коренных питерцев, и для «иногородних» Санкт-Петербург составляет довольно важный фрагмент этого национального круга, важнее, скажем, хаотичной и бессистемной Москвы. Кто-то из моих друзей в Питере родился и вырос, кто-то сюда переехал еще в юности и остался навсегда; кто-то время от времени с удовольствием или ностальгией навещает город, а кому-то он и вовсе не по нраву. Я попросил у своих корреспондентов позволения использовать фрагменты нашей частной переписки. Вот цитаты.

            Юлия: «Как и в любой город, в Питер можно влюбиться.  Когда влюблен, никаких недостатков уже не замечаешь. Тот, кто говорит, что Петербург не отвечает на чувства – или не замечает, или просто не испытывает их. Только ступив на перрон, уже понимаешь: дома. Петербург всегда успокоит: бродишь бесцельно по центру, в ужасном настроении, а потом понимаешь, что все не так уж плохо. Как будто пожаловался родному человеку – и стало легче…»

            Марина: «У меня ощущение этого города - даже в солнечные, летние дни - такое, как будто я нахожусь в преисподней, мне в Питере всегда сыро, неуютно и тоскливо. Всегда холодный камень, всегда промозглый ветер, всегда угрюмые лица. Мертвая картина в помпезной раме, чертова русская копия западной жизни, которую толком не освоить и не понять…»

            Ян: «Петербург – это «город на углу», тут все перемешано, до всего рукой подать: хоть до кабака, хоть до Европы. Город-министерство, логично, по мужскому уму, выстроенный. Если жить в России - только здесь…»

            Елена: «У Петербурга зеленый цвет зимой с неба. Этот свет сдвигает живущим в городе крыши, тут все немного под кайфом, то энергичные, то расслабленные. Я в Питере всегда понимаю по свету, что происходит с городом, хорошо здесь людям или плохо. В двухтысячные это ощущение немного притупилось, а в девяностые было очень сильным». 

            Алексей: «Можно похвалить старую питерскую «Пышечную» на Большой Конюшенной, а можно над ней вдоволь поиздеваться. Была такая совковая забегаловка, где кормили пышками с сахарной пудрой и поили кофе в стаканах, разливая половниками из стального агрегата, на котором красной краской так и было написано: «Кофе». Местные гордились этой пышечной, словно не смогли сохранить ничего более стоящего. Можно сказать: вот здесь-то и вылезает истинное лицо питерца - не европейца, а чухонца. А можно повернуть все наоборот. Как в Москве: есть парадный Арбат, а есть подворотни, подъезды, какие-то дворы, которые москвич показывает гостям с гордостью, достойной парижанина…»

             Алла: «Мне здесь дышится легко. Питер сделан как Амстердам или Нью-Йорк, потому что и Манхэттен сделан как Амстердам. Только Питер живой, спонтанный. Даже мосты здесь – нечто роковое, меняющее судьбы, а не рутинное, как в Амстердаме. Никогда не знаешь, где окажешься в момент разводки, опять не попадешь домой, значит – новые приключения…»

            Софья: «Меня Питер на этот раз, после пары лет отсутствия, встретил как старый, выцветший фотоальбом, куда кто-то уже успел вставить пару не моих, парадных каких-то фотографий. Очень хочется, чтобы город не лакировали и не мыли с мылом, потому что его душа – в художественном беспорядке, в небрежном отношении к одежде и интерьеру. Как Пушкин, который в Летний сад ходил в пижаме и тапках…»

            Олег: «Я несколько лет прожил в спальном районе на окраине, на работу добирался через промзону. Каждый день по сорок минут, туда и обратно, любовался через автобусное стекло на главный турцентр России –

на тупые заборы, загаженные пустыри, на крольчатники высотных домов. Не поверишь: глухое безумие какое-то». 

                        Елена: «Петербург - одно из нескольких важных цивилизационных мест прикосновения силы, где Бог довольно напрямую дает себя ощутить и позволяет оформить эту силу архитектурным образом. Однажды в послеобеденном пыльном солнце я увидела, как бежевый дальний силуэт церкви и нераспустившиеся кусты отделяются от своих физических оболочек, и за этой реальностью, которая дана только в ощущениях, обнаруживается другой сильный мир, черные звезды и провалы».

            Кажется, Питер для каждого из моих друзей-корреспондентов - а может быть, вообще для каждого, кто здесь бывал? - каким-то непостижимым образом связан с любовью. К городу (не к родине, конечно); к среде обитания; связан просто со своей ежедневной человеческой любовью, легкой и романтической как в кинофильме «Питер FM», или же трагической, словно у Достоевского. Или с не-любовью - контрастным символом, с отрицанием любви, и поэтому в конечном счете тоже с любовью. Рок-бард спел с ненавистью и с восторгом: «Пан Ленинград, я влюбился без памяти в ваши стальные глаза». Москвич, а не петербуржец, я, всякий раз, оказываясь в Питере, вспоминаю свой первый мальчишеский приезд сюда, в начале восьмидесятых. «У нас здесь все поздно – долгое утро, полночные сумерки,  в середине лета еще сирень не отцвела, а жасмин еще не зацвел», - зачем-то сказала мне тогда в Румянцевском сквере случайная знакомая.

            Поэтому теперь, если в Питере летом, я всегда проверяю: цветут ли уже сирень и жасмин.

кроссовки 1

Солнце поэзии

Два великих поэта, Адам Мицкевич и Александр Пушкин, оставались друзьями, пока их не разделила политика и отношение к российской власти. В Польше в советское время даже не переводили ответ Пушкина на упреки Мицкевича, чтобы не бросать ненужную тень на дружбу поэтов и народов. А Мицкевичу в Москве и Петербурге не поставили памятник. 

 

Памятники солнцу польской поэзии Адаму Мицкевичу установлены в разных городах – в Варшаве и Кракове, Вильнюсе и Львове, Бресте и Познани. Мицкевич, ровесник и до поры до времени – приятель другого солнца поэзии, Александра Пушкина, родился на территории современной Белоруссии, жил в Литве, несколько лет провел в Петербурге и в Москве. Сын обедневшего польского шляхтича, он был подданным Российской империи, значит, по формальным признакам, нашим соотечественником. Мицкевич - ярчайшее имя европейской литературы XIX века, один из основоположников романтизма, чей гений сопоставим с талантами Пушкина, Байрона, Шиллера - в российских столицах не удостоился ни музея, ни памятника. Его биографию анализируют выборочно: отдают дань поэтическому дару, вольнолюбию стихов, а вот о ненависти к тиранам и угнетателям часто пишут безлично. Тираном для Адама Мицкевича было русское самодержавие, угнетателем своего народа он считал династию Романовых. Ни русских царей, ни Россию, ни русский народ Мицкевич не жалел. В стихотворении «Памятник Петру Великому» он писал:                            

                  Но в эти мертвые пространства

                                Лишь ветер Запада дохнет свободы

            Поэму «Конрад Вилленрод» о борьбе литовцев с крестоносцами, Мицкевич посвятил Николаю I. Главный герой поэмы, литовец, мнимо отрекшийся от родины и ставший во главе Тевтонского ордена, ведет рыцарей к катастрофе. Поэма прочитывалась современниками как аллюзия борьбы поляков с поработителями. Мицкевич примирил мораль с политикой, и вот рецепт: надо внешне смириться с врагом, тайно действуя против него. Для советского литературоведения ребус – как совместить талант и политические взгляды великого польского поэта - оказался неразрешимым.

 

            В Петербурге Мицкевич бывал неоднократно. В ноябре 1824 года он, учитель, высланный из Литвы за участие в тайных польских организациях, явился в Министерство просвещения за назначением «в дальние губернии». В столице империи Мицкевич провел зиму 1827-1828 годов, а потом, с апреля 1828-го по май 1829-го, до отъезда в эмиграцию, проживал в доме каретника Иохима на Большой Мещанской улице, 39 (теперь улица Плеханова). Мицкевич общался с передовыми русскими дворянами, в круге его приятелей были и декабристы, и Пушкин, и Дельвиг, и Баратынский, однако не у всех петербургских либералов стремление польского поэта сбросить со своего народа «ярмо русского угнетения» находило понимание.

            С Пушкиным Мицкевич познакомился в 1826 году в Москве; молодых людей связали доверительные отношения. Они встречались в салонах, совершали прогулки; свидетельства современников говорят о восхищении поэтов талантом друг друга. Пушкин написал несколько посвящений Мицкевичу, изображая его как вдохновенного («прозорливый» и «крылатый») поэта. На радость будущим авторам статей о «дружбе великих» Мицкевич переводил стихи Пушкина, а Пушкин переводил стихи Мицкевича. Оба намеревались отправиться за границу, чтобы посмотреть мир; оба этих таланта императорская власть хотела поставить себе на службу. В мае 1829 года Мицкевич получил разрешение выехать на Запад. Через два года в Польше вспыхнуло восстание, жестоко подавленное русскими войсками. Мицкевич горячо поддержал повстанцев и лишь по недоразумению не приехал воевать. А Пушкин писал оды усмирителям бунта. В стихотворении «Бородинская годовщина» он, например, напомнил европейским «демократам», выступавшим за свободу и равенство:

Уж Польша вас не поведет -
Через ее шагнете кости!

Князь Петр Вяземский по этому поводу написал в дневнике: «Курам на смех быть вне себя от изумления, видя, что льву удалось, наконец, наложить лапу на мышь... И что за святотатство сближать Бородино с Варшавою. Россия вопиет против этого беззакония».. Однако либеральная Россия не очень-то негодовала в связи с усмирением поляков. А Мицкевич из-за границы ответил Пушкину стихотворением «Друзьям-москалям», фактически обвинив в измене идеалам молодости: Польша залита кровью, а русский поэт приветствует подавление братьев-славян.

                            Быть может, кто-нибудь из вас, чином,

                            Орденом обесславленный,  

                            Свободную душу продал за царскую ласку

                            И теперь у его порога отбивает поклоны.  

Ответ Пушкина в советское время в Польше не переводили, чтобы не вызвать в братской стране ненужных вопросов. Пушкин писал о Мицкевиче, что тот, «огонь небес меняя, как торгаш», «проклятия нам шлет», «поет ненависть», «сочиняет песни», «в собачий лай безумно обращая».  

Больше они не виделись. Мицкевич надолго пережил Пушкина и, насколько можно судить, мертвого друга простил. В одной статье Мицкевич написал: «Погрешности Пушкина казались плодами обстоятельств, среди которых он жил». А вот против российского гнета Мицкевич боролся буквально до последнего вздоха: он умер в 1855 году от холеры, пытаясь собрать в Константинополе «польский легион» для участия в Крымской войне на стороне англо-французской коалиции. Существуют и подозрения, что поэта отравили агенты русского правительства.

Ну какой такой памятник в Москве или Петербурге?

 

Через неделю: Московский проспект.

 

кроссовки 1

Тяжелые кружева

 

Достоинства чугунных оград сродни изысканной красоте дамского белья: не столько скрывать от нахалов прелести, сколько подчеркивать их. Петербург предлагает пленительные образцы высокой чугунной моды.

Особенность журналистской профессии заключается в том, что по долгу службы иногда приходится забивать голову забавной, но бесполезной в обычной жизни информацией, до который иначе как по надобности очередного текста никогда не доберешься. Я зачем-то знаю, к примеру, что протяженность художественных чугунных решеток на мостах Петербурга превышает 14 километров. Ну скажите, к чему мне такое знание? Хотя сам ведь никогда не удосужишься пройти и измерить… Тогда для полноты картины хотелось бы еще уточнить, сколько такое чугунное хозяйство весит, но об этом городские справочники пока молчат, ждут энтузиаста, который когда-нибудь эти пуды и тонны подсчитает. А вот про красоты литых решеток и оград питерских дворцов и особняков, мостов и парков, садов и скверов понаписано немало. Есть не только мнения специалистов, но и стихотворная классика: то, что Пушкин в обращении к Петербургу воспевал «твоих оград узор чугунный», положено знать каждому школьнику; поклонники романтической поэзии накрепко помнят «Я к розам хочу в тот единственный сад,  где лучшая в мире стоит из оград».
Анна Ахматова имела в виду ограду Летнего сада, в которой «36 розово-пепельных колонн, увенчанных вазами и урнами, чередуются со звеньями черно-золотой решетки». Эта, и впрямь самая знаменитая решетка Петербурга, сооружена в 1770-е годы. О ней - восторженная, достойная стихотворной строфы, цитата из путеводителя: «Классический ритм чередующихся лаконичных строк чугунных копий, с изящным, словно в сонете, завершением в конце поэтического ряда, вызывает смутное, как во сне, необъяснимое ощущение чуда». Еще одно призовое место в категории поэтических частоколов чугунных копий отдадим монументальной ограде у фасада Михайловского дворца – работы Карла Росси, по рисункам которого отлиты еще и замысловатые решетки Аничкова и Елагина дворцов: «Четкий рисунок, изящные контрформы, безукоризненные пропорции».
Кованые ограды Петербурга получали и настоящие награды: проект архитектора Романа Мельцера на Всемирной выставке 1901-го года в Париже удостоили сразу двух золотых медалей. Рисунок этой ограды в стиле модерн – пышные цветы и стебли, огибающие двуглавых орлов и императорские вензеля. Сначала замечательная мельцеровская решетка украшала сад у Зимнего дворца, но простояла там недолго: после революции ее свалили на набережную Невы. Через несколько лет ценный забор установили по границе разбитого на проспекте Стачек антицаристского «Сада в память жертв расстрела 9 января 1905 года», но из звеньев ограды вынули чудесных двуглавых орлов вместе с царскими вензелями - чтобы отправить в переплавку. Эта решетка до сих пор до конца не восстановлена, так и зияет провалами в укоризну потомкам революционеров.

Особым украшением Петербурга считаются решетки мостов и набережных, так называемые низкие ограды. Примечательна среди них та, что образована двадцатью девятью львами, сжимающими в зубах чугунные цепи. Эти львы выстроились у простой ограды вдоль Свердловской набережной. В композиции другой видной решетки, Благовещенского моста, архитектор Александр Брюллов использовал водную аллегорию: узор в виде трезубца Нептуна, морские коньки с вплетенными в растительный орнамент хвостами. В центре каждой секции ограды Литейного моста пара русалок поддерживает щит с гербом Петербурга, а просветы в чугунных столбиках заполнены гадами, спускающимися в океанскую пучину. Оригинальный эффект наблюдается на Тучковом мосту: стержни из полос квадратного сечения, переплетаясь, создают объемную картину. Едешь, глядишь - и кажется, ограда колышется…Достоинства лучших чугунных решеток Петербурга сходны красоте изысканного дамского белья: они не столько скрывают от нахалов прелести, сколько подчеркивают их; не пропуская вовнутрь, многое обещают, но даруют чувство защищенности. Не случайно воздушные решетки из чугуна, появившиеся в России в петровские времена, получили особое распространение в ту пору, когда роскошь принято было выставлять напоказ, а не прятать за глухими заборами. Так черные кружева обрамили парки петербургских пригородов, встали прозрачными оградами у парадных подъездов: диковинные кущи цветов и ветвей; фаллические копья, мечи и иные символы мужских доблестей; сказочные русалки, сирены, наяды. Выходит, тяжелый металл вошел в моду в столице империи еще двести лет назад. Для нужд города из чугуна можно много чего отлить: фонарные столбы и конные памятники, надгробия и лестницы, дождеприемники и мусорные урны, канализационные люки и каркасы зданий. Неспроста практичный чугуний стал в России народным любимцем, даже персонажем анекдотов. Интернет-Абсурдопедия, наряду с люмином и свинием, включила этот чудо-металл в свою смешную менделеевскую таблицу: «Чугуний - цвета мокрого асфальта без вкуса и запаха, плотностью чуть выше утюга. Инертен: в воде не горит, в огне не тонет, проходит сквозь медные трубы с характерным свистом, растворяется в царской водке и кока-коле». Если отбросить шутки, то популярность чугуну принесла и простота технологии его использования: металл отливали в сырые формы. Попросту говоря, в полу мастера-литейщики делали яму; ее заполняли формовочной смесью, в которой выдавливали рисунок. Добавлю для сведения любителей бесполезных знаний: помните, что при закрытой формовке после осаждения модели молотом всегда заформовывали еще и верхнюю опоку.


Через неделю: Туристический Петербург и карта Европы.

кроссовки 1

Град Святого Петра. Берег залива Тампа


«Приезжий любого возраста и пола был редкостью в захудалом маленьком городишке Saint-Petersburg», - заметил Марк Твен в «Приключениях Тома Сойера». Писатель поставил на карте штата Миссури вымышленную SP-точку, никакого побратима у нашего Питера на берегах Миссисипи не существовало. Но через 12 лет после публикации книги Твена немецкое название русского города все же попало в атлас Нового Света.

 

            Солнца в этом Санкт-Петербурге на - 360 дней в году. Купальный сезон - с января по декабрь. Почти всегда здесь так жарко, тихо и сонно, что, кажется, и делать-то нечего, только отдыхать. Памятник основателю города воздвигнут в центральном парке, под пальмами и пиниями. Петр глядит из прошлого в будущее сурово и твердо, но это совсем другой Петр, вовсе не Медный всадник, хотя и полный тезка Великого. Во Флориду Петр Дементьев приехал в тревожное для России время, незадолго до покушения на императора Александра II. Поначалу русский эмигрант торговал апельсинами, пока не поднакопил на лесопилку, а потом так разбогател на строительных заказах, что принялся прокладывать по Флориде железнодорожную магистраль. В 1888 году на похожем очертаниями на грушу полуострове между большим заливом Тампа и огромным Мексиканским заливом появился поселок, три сотни обитателей которого обустроились в бревенчатых домах вокруг каменного здания вокзала, выстроенного в русском стиле. «Приезжий любого возраста и пола был редкостью в захудалом маленьком городишке Saint-Petersburg», - написано уже на второй странице знаменитой повести «Приключения Тома Сойера». Марк Твен поставил на карте штата Миссури  вымышленную SP-точку, ведь никакого побратима у нашего Питера на берегах Миссисипи не существовало. Откуда писателю было знать, что через 12 лет после публикации его книги немецкое название русского города все же попадет в географический атлас Нового Света. Теперь население града Святого Петра во Флориде составляет четверть миллиона человек, здесь охотно селятся пенсионеры из американских северных штатов и европейских северных стран. Где еще с таким комфортом проведешь остаток дней?

В своей русской жизни основатель Питера-2 Питер Деменс был отставным капитаном Егерского гвардейского полка да еще и предводителем дворянства Тверской губернии. Вот каких людей теряла Россия, вот каких людей приобретала Америка! Об имени новорожденного града Деменс спорил с владельцем местных земель, отставным генералом Джоном Уильямсом, который приехал во Флориду из Детройта со своими топографическими ассоциациями. Романтическая легенда утверждает, что для разрешения конфликта бросали монету. Капитан Деменс выиграл и назвал город в честь места своего рождения, генерал Уильямс занял второе место и назвал в честь места своего рождения отель, который принимает постояльцев до сих пор. Более спокойная версия событий гласит, что право Дементьева на городское имя отстояли члены правления железнодорожной компании, пославшие соответствующее прошение в Вашингтон. Четверть века назад флоридский Петросовет еще раз проштамповал решение, признав отцом-наименователем Петра Алексеевича. Будь у вас такие инициалы, вы избежали бы соблазна назвать новостройку градом Святого Петра?

Оставив по себе во Флориде железнодорожную и географическую память, Питер Деменс перебрался в Северную Каролину, а потом в Калифорнию, где и умер вскоре после Октябрьской революции, колыбелью которой стал по прихоти судьбы носящий его имя город. Русский переворот Петра Алексеевича не обрадовал: он оставался монархистом, до революции ездил на далекую родину встречаться с премьер-министром Столыпиным, вел подробную переписку с обер-прокурором Святейшего Синода Победоносцевым, в которой пекся о судьбе соотечественников в Америке. Удачливый предприниматель, Дементьев был также журналистом, ученым да еще и любителем прекрасного: переводил на английский Лермонтова, выступал с лекциями о Пушкине, под псевдонимом Тверской публиковал в журнале «Вестник Европы» страноведческие очерки, написал еще и два обширных этнографических труда. Обретя за океаном новую родину, Петр Дементьев не забыл о старой и оставался столь верным патриотом России, что собирался отправиться добровольцем на Русско-японскую войну.  

Легкая славянская тень иногда витает над тропиками. Живущие теперь в Сент-Питерсберге русские американцы в знак братства двух городов преподнесли Смольному и в свой tоwn-hall по расписному памятному блюду. Свечки во имя Святого Петра они ставят в местном православном храме Мученика Андрея Стратилата. На этом братство и заканчивается: флоридский Питер ничуть не менее американский, чем тысячи и тысячи других американских городов. Полюбуйтесь его кварталами со стороны залива Тампа: небо тут подпирают не шпиль Адмиралтейства и купола соборов, а кудрявые макушки пальм и бетонные затылки небоскребов. У питерского причала стоит не знаменитый крейсер «Аврора», а знаменитый трехмачтовый парусник Bounty (конечно, копия), который в недавний морской поход вышел под командованием Джонни Деппа сниматься в фильме «Пираты Карибского моря». На флаге флоридского Питера нет и следа имперской славы, нет ни короны, ни скипетра. С пятицветного полотнища щелкает клювом не хищный двуглавый орел, а сытый носатый пеликан. И больше, чем памятью Питера Деменса, петербуржцы из Флориды гордятся другими своими земляками: хоккейными звездами из Tampa Bay Lightning (в составе этого клуба нет русских игроков), скончавшимся здесь глашатаем поколения битников Джеком Керуаком и оборудовавшим здесь штаб-квартиру своей компании изобретателем интернет-справочника Wikipedia Джимми Уэйлсом. Так что и этот Санкт-Петербург – самый что ни на есть настоящий. Тот самый, в котором солнца – на 360 дней в году.

 

Через неделю: Петербургский буддизм.

кроссовки 1

Рассеянный с улицы Некрасова

Бывшая Бассейная - уютная пятиэтажная улица в центре Питера, старую гармонию которой пока только фрагментами изуродовали новостройки. Самуил Маршак поселил здесь своего рассеянного через 10 лет после того, как улицу переименовали в Некрасова. Но что Маршаку оставалось делать? Не скажешь же: «Вот какой рассеянный с улицы Некрасова».

Если вы думаете, что это та самая Бассейная, то сильно ошибаетесь. Не та. «Ту», из детского стихотворения Самуила Маршака о рассеянном гражданине, который вместо шапки на ходу надевал сковороду, давно переименовали. И вот что характерно: ни на сегодняшней Бассейной, ни на той улице, которая считалась Бассейной прежде, никаких водоемов нет и в помине. Историки сообщают: новую улицу Бассейную, в Московском районе, назвали по Южному Обводному каналу (почему же тогда Бассейная, если «по каналу»?), который вознамерились прорыть для соединения Невы с Финским заливом. Но не прорыли, и вполне безликого советского вида улица с 1954 года исправно соединяет два парка и две ж-д ветки. Известна эта Бассейная не бассейнами, а тем, что по ее адресам проживали известные артисты, атаман Бурнаш (Копелян) и Его Превосходительство (Стржельчик), а также знаменитый альпинист, покоритель Эвереста Балыбердин. 

Но бассейны-то в Санкт-Петербурге были! Эти открытые водоемы давным-давно обустроили для подачи воды к фонтанам Летнего сада, однако ближе к концу XIX века засыпали за ненадобностью. А на месте бассейнов обустроили сквер. А посередине сквера еще лет через сто поставили монумент поэту-гражданину Николаю Некрасову. А улица к тому времени уже давно была названа именем памятника. Здесь, к северу от Невского, разместился топографический заповедник российской словесности. Как на страницах учебника лит-ры, соседствуют на табличках с названиями улиц фамилии Жуковского, Радищева, Чехова, Рылеева, Короленко, Маяковского. Гений Маяковского дополнительно символизирует еще и страшенная каменная голова Владимира Владимировича на перекрестке его и Некрасова улиц, там еще отделение банка «Таврический», зависевшийся биллборд «С Днем милиции!» и салон красоты «Улей». Так в столице отечественной культуры народно-демократическое позавчера встречается с пролетарским вчера и буржуазным сегодня.

Бывшая Бассейная проистекает из Литейного и, так и не набрав проспектной ширины, плавно переходит из петербургской жизни в ленинградскую - утыкается в район из целых десяти Советских улиц. Вход в этот милый политический квартал (рядом кафе «Пьяный солдат» и обувной салон с вывеской «Приятный магазин») как раз и охраняет, взобравшись на пьедестал и ухватив правой рукой борт собственного сюртука, поэт Некрасов. Летом его бронзовую голову поливает холодный петербургский дождик, зимой посыпает мокрый петербургский снег. Некрасову до наступления новой волны переименований (а может, и вечно?) суждено стоять на посту и думать о том, кому на Руси жить хорошо.

Эту сложнейшую, так и не оконченную поэму (запланировал восемь частей, но успел, к радости школьников, написать лишь половину) Некрасов и сочинял на всем протяжении двух десятилетий, прожитых на углу Литейного и той улицы, которая теперь носит его, Некрасова, имя. В доме номер 2\36, где сейчас мемориальный музей-квартира, размещались редакции журналов «Современник» и «Отечественные записки». Отсюда Некрасов, отвлекшись от своего крестьянского эпоса, «возвеличил исчезавший тип женщины-славянки» в поэме «Мороз Красный Нос», рассказал детям про дедушку Мазая и зайцев («В августе, около Малых Вежей, с дедом Мазаем я бил дупелей»), а также сложил печальные «Последние песни», после чего в конце декабря 1877 года в этой же квартире и помер. В гостях у Некрасова на Бассейной бывали И.Тургенев, Л.Толстой, Ф.Достоевский, А.Островский, Н.Салтыков-Щедрин «и др. известные поэты и писатели». От биографов поэта далее узнаем: «В музее восстановлены также комнаты, где жил соредактор Некрасова и его большой друг литератор И.Панаев». Ага, как раз у этого своего «большого друга» Ивана Николай Некрасов увел жену, писательницу Авдотью Панаеву. На Бассейной улице и в ее творческих окрестностях российская словесность питалась не жидкой водицей из бассейнов, а бурными страстями и чистой воды гражданственностью.

Самуил Маршак все это знал, конечно, но совершил некорректный поступок, в 1928 году поселив своего рассеянного на улицу, которая к тому моменту уже не называлась Бассейной, но носила имя поэта и гражданина. Маршак, получается, ввел в заблуждение несколько поколений российских детей. Вот какой рассеянный: «В рукава просунул руки - оказалось, это брюки». Но не мог же Маршак устроить своего героя на улице Некрасова! «Вот какой рассеянный с улицы Некрасова» – совсем не звучит…

Бывшая Бассейная неспешно течет дальше. Это довольно уютная пятиэтажная улица, старую гармонию которой только фрагментами изуродовали новостройки. Нарядное здание театра Павла Гайдебурова так и осталось театральным, там показывают кукольные представления. Бани купцов Целебеевых давно закрыли, Литейную гимназию давно перевели, на подворье Леушинского Иоанно-Предтеченского женского монастыря долго размещался областной психоневрологической диспансер (несколько лет назад здание вернули церкви). Мальцевский рынок, перестроенный в советское время, городские власти вроде собираются снести, и на Некрасова, 52 наверняка появится что-то блестящее торгово-развлекательное.

Неподалеку от Центра текстильного дизайна (здесь могут качественно изготовить новый подклад) в улицу Бассейная вливается неширокая и недлинная, всего-то домов на пять, улица Фонтанная. Свое название эта улица получила, наверное, потому, что на ней нет ни одного фонтана. 

  Через неделю читайте в моем Блоге: Влюбленный Ленин.

кроссовки 1

Приключения Крокодила Крокодиловича

  Корней Иванович Чуковский был добрым и совестливым человеком. Для взрослого понимания того, как была устроена страна, в которой мы родились, дневниковые записи Чуковского важны не меньше, чем для детей важны его сказки.

             В возрасте от двух до пяти лет главным писателем для любого малыша, родители которого говорят по-русски, становится Чуковский. «Федорино горе», «Телефон», «Муха-Цокотуха», «Краденое солнце», «Крокодил», «Бибигон» - все мы учились понимать мир по ладным стихам Корнея Ивановича, по этим его страшилкам со счастливым финалом, от которых так трепетало детское сердце. Все мы боялись Бармалея, все мы играли в доктора Айболита, и к нам тоже приходили лечиться и ворона, и волчица. Мой теперь взрослый сын, будучи в соответствующем возрасте преданным поклонником Мойдодыра, в своем малышовом сознании соединил Чуковского с Чайковским. Пока недоразумение не выяснилось, в голове моего карапуза квартировал поэт и композитор с собирательной фамилией Чуйковский.

            Детство сказочника вовсе не было сказочным, ведь он был «кухаркиным сыном». Полтавская крестьянка Полина Корнейчукова работала прислугой в семье петербургского студента Эммануила Левенсона, вот в 1882 году на свет и появился мальчик. Из-за «низкого происхождения» Николая Корнейчукова отчислили из гимназии. Став литератором, он неизменно пользовался псевдонимом «Корней Иванович Чуковский», который в конце концов превратился в настоящие ФИО. В Петербурге начала ХХ столетия молодой бойкий критик, блестящий переводчик с английского, внимательный редактор, вхожий в столичные богемные компании, быстро приобрел известность. Чуковский интересно писал о творчестве Блока, Ахматовой, Некрасова, редактировал сатирический журнал «Сигнал» (даже ненадолго попал в тюрьму за слишком «юмористические» материалы), выпускал рукописный альманах «Чукоккала». К сказкам его, по-видимому, привело рождение собственных детей. Отсюда неподдельная теплота, отсюда особый род вдохновения, отсюда и книжка родительских наблюдений за словотворчеством малышей «От двух до пяти». 

Когда у власти оказался Сталин, выяснилось, что в стихах детского поэта легко отыскать взрослый подтекст. Инициатором травли Чуковского стала Надежда Крупская, его талант не давал покоя Агнии Барто. Партийные редакторы для обозначения «безыдейности» и «формализма» выдумали термин «чуковщина». В словах из «Мухи-Цокотухи» А жуки рогатые, - Мужики богатые увидели «сочувствие кулацким ». Журнал «Дошкольное образование» возмущался: «Идея «Мухи-Цокотухи» не соответствует воспитанию малышей в духе дружбы, единства, помощи коллектива. Букашки веселятся, и ни Муха-Цокотуха, ни автор не осуждают «друзей», покинувших товарища в трудную минуту». Читаем воспоминания Евгении Гинзбург: «Не знаю, хотел ли этого Чуковский. Но объективно так и выходит! Послушайте, как реагировали звери: И сидят и дрожат под кусточками,\ За зелеными прячутся кочками. \ Только и видно, как уши дрожат, \ Только и слышно, как зубы стучат... Или это: Волки от испуга скушали друг друга...» Сказку «Тараканище» Чуковский написал в 1923 году, до расцвета сталинизма, но эта сказка сделалась былью советской жизни.

            Чуковский не хотел писать антисоветчину, но и революционных стихов не сочинял. Обязался придумать ортодоксальную сказку «Веселая Колхозия», да так и не придумал. Товарищи настойчиво советовали писателю сделать героя «Приключений Крокодила Крокодиловича» Ваню Васильчикова комсомольцем, но Чуковский и на это не согласился. Его политическая опала сопровождалась личными трагедиями. В 1931 году умерла от туберкулеза десятилетняя дочь Мура, героиня многих стихов Чуковского. Еще через семь лет, в разгар репрессий, расстреляли мужа его другой дочери, Лидии. Чуковский с болью писал: «Потерял последние остатки самоуважения и воли. Горе не возвысило меня, а еще сильнее измельчило. После 30 лет каторжной литературной работы я без гроша денег, без имени, «начинающий автор», не сплю от тоски». Он переживал еще и то обстоятельство, что прославился не в качестве литературного критика, автора серьезных книг, а «всего лишь» как кумир детворы: «Боюсь, только «Крокодила» знает наизусть вся Россия. Боюсь, на моем памятнике, когда я умру, будет начертано: «Автор «Крокодила» А как старательно, с каким трудом писал я другие свои книги! Но кто помнит и знает эти статьи!»

Партийная любовь пришла в пятидесятые годы. Чуковского задарили орденами, дали ему Ленинскую премию. Он больше не сочинял сказок, занимался теорией литературы. В 60-е годы затеял пересказ Библии для детей, но тираж уже изданной книги «Вавилонская башня и другие древние истории» пустили под нож – «на верху» решили, что советским детям не нужны сказания евангелистов. Человек по сути аполитичный, пытавшийся жить по совести, а не по партийной морали, многое в СССР не принявший, Чуковский сохранил чувство достоинства. Для взрослого понимания того, как была устроена страна, в которой мы родились, дневниковые записи Чуковского важны не меньше, чем для детей важны его сказки.

Когда тебе от роду всего-то несколько лет, главный враг твоего счастья – не финансовый кризис, а индюк с соседней дачи, похожий на того, с каким справился лилипут Бибигон. Для детского сознания художественный образ важнее сюжета. Читая Чуковского своему сыну, я поймал себя на том, что уже забыл содержание любимых сказок, хотя отлично помню их героев. Вот пересказ «Бармалея». Африканский каннибал любит есть маленьких детей. Айболит просит крокодила проглотить злодея. После заступничества добрых детей и покаяния пленник выпущен из крокодиловой пасти. Бармалей отправляется в Ленинград кормить малышей пирогами и кренделями.

Чуковский был добрым человеком. Только такой может выдумать ветеринара, который лечит жучков и паучков шоколадом и гоголем-моголем.

 Через неделю читайте в моем Блоге: Убийство Григория Распутина

 В Петербурге, где Чуковский родился и где на разных квартирах прожил больше четверти века, нет посвященного этому писателю музея. Нет улицы Чуковского, нет памятника Чуковскому. Интересную информацию о жизни Корнея Чуковского и его доме-музее под Москвой, в Переделкине, вы найдете на сайте: www.library.ru/2/lit/sections.php?a_uid=41

кроссовки 1

Порода ловких кавалеров

Петербург, самый европейский город страны, естественным образом стал столицей русского дендизма. Английская мода закрепилась у русских дворян надолго. Михаил Кузьмин видел в популярности дендизма «наивность молодой расы», а Гончаров – «незнание, что с собой делать».   

 
 
«Русские старательно копируют европейские нравы, с опозданием лет на пятьдесят», - с иронией заметил Стендаль в романе «Красное и черное». Между тем главный герой этой написанной в 1831 году книги Жюльен Сорель едет в Лондон, где молодые русские дипломаты, князь Коразов и Калисский, посвящают его в тайны светского общения, главная из которых – манеры дендизма. И русские, и французы учились этому у англичан. Мода возникла на рубеже XVIII и XIX веков благодаря лондонскому аристократу Джорджу Браммеллу. На памятнике «британскому премьер-министру элегантности» выбит его афоризм: «Я не могу быть элегантным, если вы заметили мой костюм». Культуролог Ольга Вайнштейн так описывает кодекс поведения денди: «Гордость под маской вежливого цинизма, отточенная холодность обращения, саркастические реплики по поводу вульгарных манер или безвкусных нарядов. Квинтэссенция светского поведения денди – три правила: ничему не удивляться; поражать неожиданностью, сохраняя бесстрастие; удаляться, когда достигнуто впечатление».
Как считают историки, в дворянском Петербурге увлечение дендизмом возникло благодаря популярности поэзии Байрона. Этот стиль поведения, в Европе ставшей реакцией аристократии на энергичный натиск буржуазии, в России приобрел оттенок либеральной фронды. Термин «денди» ввел в русский обиход Пушкин, он и сам отчасти был сторонником артистически-парадоксального жизненного уклада. Новомодный тип получил отражение в некоторых пушкинских прозаических отрывках, в образе надменного Чарского из «Египетских ночей», а в законченном виде - в «Евгении Онегине». Воспитание Онегина, стиль его жизни и черты характера (пресыщенность, изысканная нарядность, утонченность интересов, тщеславие, подчеркнутая независимость) рисуют точный портрет европейского денди. Онегинскими чертами отмечены многие современники Пушкина, поскольку его роман читатели поняли как кодекс правил нового культурного быта. Вот цитата из переписки молодых щеголей того времени: «Я одет как куколка, снабжен всяким английским фешенебельством: щетками, тисками, ножами, ножницами, умывальниками и прочим, что было у Онегина в туалетной». Об этом поколении русских людей столетием позже метко сказал поэт Михаил Кузьмин: «Франты 30-х годов, подражающие Браммеллу, внося в позу денди всю наивность молодой расы...»
К числу денди относились и Михаил Лермонтов с его Печориным, и Александр Грибоедов с его Чацким. Грибоедов, по воспоминаниям, «едва ли был свободен в своем обращении от холодного и высокомерного дендизма, который сказывался в вызывающем осмеивании собеседника». Черты денди обнаруживаются у молодого Льва Толстого (перечитайте главу Comme il faut в «Юности») и у молодого Ивана Тургенева. А вот Иван Гончаров осудил общественную моду, «сделавшую идеалами мужского достоинства Онегиных и подобных ему, то есть франтов, львов, презиравших мелкий труд и не знавших, что с собой делать». В статье «Мильон терзаний» Гончаров писал: «Сам Пушкин, не говоря о Лермонтове, дорожил этим внешним блеском, этой представительностью du bon ton, манерами высшего света, под которою крылись и «озлобление», и «тоскующая лень», и «интересная скука». «Онегиных и Печориных» Гончаров считал «представителями целого класса, породы ловких кавалеров». Но его сетования оказались тщетными: тяга к дендизму в России оказалась устойчивой, череда «англицизированных» петербуржцев и москвичей тянется через два века истории отечественной литературы. Кто, как не денди, Эраст Фандорин из книг Бориса Акунина?
Естественным образом столицей русского дендизма стал самый европейский город страны, Петербург, хотя сверхпередовых веяний не перенимали даже здесь. Нет, например, сведений о том, чтобы денди в Летнем саду, подобно парижским щеголям из Люксембургского сада, выгуливали черепашек, демонстрируя величественную самодостаточность. Однако французское словечко flaneur (любитель праздных прогулок) в середине XIX века получило распространение и в России. Николай Гоголь посвятил фланерам повесть «Невский проспект». Александра Бенуа писал в воспоминаниях: «Я пристрастился к бессмысленным бесцельным прогулкам. Это фланирование происходило на набережной Невы – от Дворцового моста до Летнего сада и обратно. Особое наслаждение я испытывал от одного ощущения гранитных плит под ногами, от зрелища прекрасной архитектуры дворцов; никогда я с таким любопытством не всматривался в лица гуляющих и тех, кто в элегантных экипажах неслись мимо».
Лондонские щеголи часами дефилировали по Сент-Джеймс стрит, где располагался клуб Whites, завсегдатаем которого был Джордж Браммелл. Лорд занимал кресло у клубного окна, и на суд этого арбитра стиля молодые аристократы представляли свои костюмы. Искусство скептического оценивающего взгляда должен был постичь любой денди. Эту субкультура культивировала прищур, считала близорукость модным недостатком, а монокль непременным аксессуаром. Появиться в опере без сильного бинокля считалось недопустимым; лорнет использовали, чтобы завязать отношения с дамой. «Волокиты ходили с завитыми волосами, в очках и еще с лорнетом, а также и с моноклем», - писал в заметках о светском Петербурге Михаил Пыляев. Использовали и монокли, вмонтированные в рукоятку трости.
Однако в историческом смысле и русской, и европейской аристократии не достало зоркости и перспективы. Нувориши, предприимчивые буржуа, разночинцы оказались сильнее и проворнее. В напоминание о себе дендизм оставил британцам бронзового лорда Браммелла, а россиянам – пушкинские строфы о Евгении Онегине.  
Через неделю: Петербургская корюшка
кроссовки 1

Тяжёлые кружева

223 161

Достоинства чугунных оград сродни изысканной красоте дамского белья: не столько скрывать от нахалов прелести, сколько подчеркивать их. Петербург предлагает пленительные образцы высокой чугунной моды.

           Особенность журналистской профессии заключается в том, что по долгу службы иногда приходится забивать голову забавной, но бесполезной в обычной жизни информацией, до который иначе как по надобности очередного текста никогда не доберешься. Со вчерашнего дня я знаю, к примеру, что протяженность художественных чугунных решеток на мостах Петербурга превышает 14 километров. Ну скажите, зачем мне такое знание? Хотя сам ведь никогда не удосужишься пройти и измерить… Тогда для полноты картины хотелось бы еще уточнить, сколько такое чугунное хозяйство весит, но об этом городские справочники пока молчат, ждут энтузиаста, который когда-нибудь пуды и тонны подсчитает. А вот про красоты литых решеток и оград питерских дворцов и особняков, мостов и парков, садов и скверов понаписано немало. Есть не только мнения специалистов, но и стихотворная классика: то, что Пушкин в обращении к Петербургу воспевал «твоих оград узор чугунный», положено знать каждому школьнику; поклонники романтической поэзии накрепко помнят «Я к розам хочу в тот единственный сад, где лучшая в мире стоит из оград». 
220

 240 Летний сад

Анна Ахматова имела в виду ограду Летнего сада, в которой «36 розово-пепельных колонн, увенчанных вазами и урнами, чередуются со звеньями черно-золотой решетки». Эта, и впрямь самая знаменитая решетка Петербурга, сооружена в 1770-е годы. О ней - восторженная, достойная стихотворной строфы, цитата из путеводителя: «Классический ритм чередующихся лаконичных строк чугунных копий, с изящным, словно в сонете, завершением в конце поэтического ряда, вызывает смутное, как во сне, необъяснимое ощущение чуда». Еще одно призовое место в категории поэтических частоколов чугунных копий отдадим монументальной ограде у фасада Михайловского дворца – работы Карла Росси, по рисункам которого отлиты еще и замысловатые решетки Аничкова и Елагина дворцов: «Четкий рисунок, изящные контрформы, безукоризненные пропорции». Кованые ограды Петербурга получали и настоящие награды: проект архитектора Романа Мельцера на Всемирной выставке 1901-го года в Париже удостоили сразу двух золотых медалей. Рисунок этой ограды в стиле модерн – пышные цветы и стебли, огибающие двуглавых орлов и императорские вензеля. Сначала замечательная мельцеровская решетка украшала сад у Зимнего дворца, но простояла там недолго: после революции ее свалили на набережную Невы. Через несколько лет ценный забор установили по границе разбитого на проспекте Стачек антицаристского «Сада в память жертв расстрела 9 января 1905 года», но из звеньев ограды вынули чудесных двуглавых орлов вместе с царскими вензелями - чтобы отправить в переплавку. Эта решетка до сих пор до конца не восстановлена, так и зияет провалами в укоризну потомкам революционеров.

240

Особым украшением Петербурга считаются решетки мостов и набережных, так называемые низкие ограды. Примечательна среди них та, что образована двадцатью девятью львами, держащими в зубах чугунные цепи. Эти львы выстроились у простой ограды вдоль Свердловской набережной. В композиции другой видной решетки, Благовещенского моста, архитектор Александр Брюллов использовал водную аллегорию: узор в виде трезубца Нептуна, морские коньки с вплетенными в растительный орнамент хвостами. В центре каждой секции ограды Литейного моста пара русалок поддерживает щит с гербом Петербурга, а просветы в чугунных столбиках заполнены гадами, спускающимися в океанскую пучину. Оригинальный эффект наблюдается на Тучковом мосту: стержни из полос квадратного сечения, переплетаясь, создают объемную картину. Едешь, глядишь - и кажется, ограда колышется…
 227 211
Достоинства лучших чугунных решеток Петербурга сходны красоте изысканного дамского белья: они не столько скрывают от нахалов прелести, сколько подчеркивают их; не пропуская вовнутрь, многое обещают, но даруют чувство защищенности. Не случайно воздушные решетки из чугуна, появившиеся в России в петровские времена, получили особое распространение в ту пору, когда роскошь принято было выставлять напоказ, а не прятать за глухими заборами. Так черные кружева обрамили парки петербургских пригородов, встали прозрачными оградами у парадных подъездов: диковинные кущи цветов и ветвей; фаллические копья, шлемы, мечи и иные символы мужских доблестей; сказочные русалки, сирены, наяды. Выходит, тяжелый металл вошел в моду в столице империи еще двести лет назад. Для нужд города из чугуна можно много чего отлить: фонарные столбы и конные памятники, надгробия и лестницы, дождеприемники и мусорные урны, канализационные люки и каркасы зданий. Неспроста практичный чугуний стал в России народным любимцем, даже персонажем анекдотов. Интернет-Абсурдопедия, наряду с люмином и свинием, включила этот чудо-металл в свою смешную менделеевскую таблицу: «Чугуний - цвета мокрого асфальта без вкуса и запаха, плотностью чуть выше утюга. Инертен: в воде не горит, в огне не тонет, проходит сквозь медные трубы с характерным свистом, растворяется в царской водке и кока-коле». Если отбросить шутки, то популярность чугуну принесла и простота технологии его использования: металл отливали в сырые формы. Попросту говоря, в полу мастера-литейщики делали яму; ее заполняли формовочной смесью, в которой выдавливали рисунок. Добавлю для сведения любителей бесполезных знаний: помните, что при закрытой формовке после осаждения модели молотом всегда заформовывали еще и верхнюю опоку. 

Чиайте у меня в блоге через неделю: "Малиновый звон"

Полезные ссылки:
1.
www.rinaldi.ru: мини-отели в центре С-Петербурга (номер за 2 - 4 т.р.)
2.
www.antoniohouse.ru:  хостел в центре С-Петербурга (место за 500-700р.)
кроссовки 1

Тройка, семерка, дама!

Лучшим картежником среди великих русских писателей был Николай Некрасов, сделавший на игре значительное состояние. Пушкину, наоборот, в картах не везло; однажды крупный проигрыш едва не расстроил его помолвку. Оба состояли членами петербургского Английского клуба.

            Согласно литературному анекдоту, появлению пушкинской «Пиковой дамы» мир отчасти обязан тому обстоятельству, что в 1830 году Александр Сергеевич проигрался в карты серпуховскому помещику Василию Огонь-Догановскому. Огромный по тем временам долг в 25 тысяч рублей, который едва не расстроил помолвку поэта с Натальей Гончаровой, Пушкин выплачивал в рассрочку. Осенью 1833 года в Болдино, еще должником, Пушкин сочинил повесть о расчетливом инженере Германне, которого погубила азартная игра - но сам играть не перестал. Английский путешественник Томас Рэйкс оставил такие воспоминания: «Встретил у барона Реханзена русского Байрона - Пушкина. Я не заметил ничего особенного в этой личности и в его манерах. Единственное примечательное выражение, которое вырвалось у него во время вечера, было такое: «Я бы предпочёл умереть, чем не играть». 

Фото из спектакля "Пиковая дама"

В своих предпочтениях Пушкин был не одинок. В дореволюционном русском обществе карточная игра являлась важным способом социальной связи, по выражению Юрия Лотмана, «своеобразной моделью жизни». Историк Василий Ключевский писал: «Карты спасали придворное общежитие: другого примиряющего интереса не было». Почти в равной степени карточной страсти были подвержены все русские сословия, с той только разницей, что для дворян игра еще и кодифицировала представления о доблести и чести. Любопытно, что сущность всех запрещенных в России в ту пору «азартных» игр – квинтича (21 очко), баккары, банка (он же «фараон», в котором специализировался Германн), макао, экарте - заключалась не в способностях играющих выстраивать комбинации, а в раскладе карт. Над умением довлел принцип: «повезет - не повезет». Это только пушкинский герой не надеялся на случай. Германн - инженер с холодным умом, в сознании которого сталкиваются расчет и азарт, - за зеленое сукно садился лишь для игры наверняка: «Игра занимает меня сильно, но я не в состоянии жертвовать необходимым в надежде приобрести излишнее». Так, наверное, рассуждали многие. Но многим ли таким везло?

Неуплата карточного долга в дворянской России воспринималась «как унижение куда более страшное, чем разжалование в рядовые». Через эту норму не мог перешагнуть ни один игрок в любом собрании, клубе или салоне, в трактире или кружке. Отсюда и ставки на деревни, пожитки, крепостных девок, борзых собак, породистых лошадей. Есть свидетельства о том, что Пушкин однажды поставил на кон неопубликованную еще главу из «Евгения Онегина» (это были приличные деньги, поэту платили по два с половиной рубля ассигнациями за строку), однако ему повезло: в следующей талье (партии) он «взял» пару дуэльных пистолетов, а потом отыграл и рукопись. За четверть века до этого, в 1802 году, при дворе нашумела история князя Александра Голицына. Этот знаменитый картежник и мот проиграл свою жену, урожденную княгиню Марию Вяземскую - такому же, как и он сам, светскому шалопаю, графу Льву Разумовскому. 
          В петербургском Английском клубе фамилии тех, кто не вернул долг в срок, записывали на специальной черной доске, и упоминание в этом списке считалось оскорбительным. Основанный в Петербурге в 1780 году Английский клуб стал первым закрытым обществом (фактически нелегальным игорным домом); членство в нем считалось достойным украшением дворянского титула. Поначалу Английский клуб занимал дом Кюзеля (Малая Морская улица, дом 17). Кстати, совсем неподалеку, через Гороховую, Пушкин поселил «пиковую даму», прототипом которой молва сочла почтенную фрейлину Наталью Петровну Голицыну. Своего «обидчика» Огонь-Догановского Пушкин в повести вывел в образе Чекалинского, «проведшего весь век за картами и выигравшего миллионы».


          Английский клуб в пушкинские времена располагался на набережной Мойки, сначала в доме 58, потом – в доме 64; оба эти здания не сохранились. Членами клуба состояли всего несколько сотен человек, сливки общества, список «кандидатов» был в несколько раз длиннее. В
XIX веке мании карточной игры не минули многие блестящие представители русской словесности, почти все они – завсегдатаи Английского клуба. По-крупному банковали и понтировали Державин и Карамзин, Жуковский и Крылов, картами баловались и Толстой, и Лермонтов, и любитель бильярда Тургенев. Достоевского фактически сожрала страсть к игре, хотя картам он предпочитал рулетку. «Главным обстоятельством, неблагоприятно повлиявшим на здоровье Салтыкова-Щедрина, была беспутная жизнь, которую он вел во время ссылки в Вятке, - писал современник, - Карты и вино, обыкновенное препровождение в провинции, оставили на нем неизгладимые следы».

Лучшим картежником среди светочей русской литературы, по всей видимости, был народный заступник и революционный демократ Николай Некрасов, утверждавший, что играет, «чтобы притупить нервы». Некрасов сделал в Английском клубе значительное состояние, на карточные деньги он издавал свой знаменитый петербургский журнал «Современник». В мемуарах юриста Анатолия Кони есть интересные воспоминания о разговоре автора с Некрасовым: тот раскрыл «психологию человека, одержимого страстью к игре, непреодолимо влекущею его на борьбу между счастьем и опытом, увлечением и выдержкой. запальчивостью и хладнокровием, где главную роль играет не приобретение, а сознание превосходства и упоение победы».

            Снова листаем Пушкина: «Чекалинский стал метать, руки его тряслись. Направо легла дама, налево туз. «Туз выиграл!» - сказал Германн и открыл свою карту. «Дама ваша убита», - сказал ласково Чекалинский»… 

Читайте через неделю: Питер и смерть

кроссовки 1

Меню Александра Дюма

Александр Дюма придирчиво относился к русской кухне. Его кулинарные рецепты, собранные в том числе и во время путешествий знаменитого писателя в Петербург, по Волге и Кавказу, знатоки ценят не меньше "Трех мушкетеров" и "Графа Монте-Кристо". Быть может, и в петербургских ресторанах вскоре появится «меню Александра Дюма». 


Ресторан "Самсон"

Мировое господство французской кухне, как верно заметил в «Гении места» Петр Вайль, обеспечила революция 1789 года, «отправившая в эмиграцию аристократов вместе с их поварами». Именно в ту пору началось всемирное гастрономическое перемещение из центра в провинции, ведь первые рестораны - в современном понимании этого термина - тоже появились во Франции. В самом старом из существующих до сих пор, парижском Le Procope - его открыл в 1686 году сицилианец Франческо Прокопио деи Кольтелли – доводилось ужинать и мне. К началу XIX века французские кулинарные идеи распространились на восток Европы. Первый в России ресторан открылся в Петербурге в 1805 году, это был «ресторасьон», состоявший в Офицерской улице в отеле «Дю Нор». Его посетителям предлагался «хороший обеденный стол, карточные столы для позволенных игр, лучшие вина, мороженое и прохладительные напитки». В 1835 году утверждены «Положения о трактирных заведениях и местах для продажи напитков в С.-Петербурге»: городу предписывалось иметь «рестораций 24, кофейных домов 46, трактиров 40, харчевен 50». Поначалу бывать в «ресторасьонах» «благородно рожденным» людям не рекомендовалось, но затем нравы смягчились: «Юноше в первый раз от роду обедать в ресторане равняется первому выезду в собрание шестнадцатилетней барышни, танцевавшей до того в танцклассах под фортепиано». 
 
Le Procope

К числу первоклассных петербургских ресторанов в начале XIX века относилось заведение французского повара Пьера Талона в доме на углу Невского и Большой Морской, принадлежавшем хлебному купцу Андрею Косиковскому. Память о той славе сохранила поэтическая классика:

В Талон помчался: он уверен,
Что там уж ждет его Каверин.
Вошел: и пробка в потолок.
Вина кометы брызнул ток.

Друг Евгения Онегина Петр Каверин в настоящей жизни был приятелем Александра Пушкина и Александра Грибоедова, гусаром, участником заграничных походов русской армии. В 1825 году месье Талон уехал из Петербурга, передав ресторан новому владельцу, месье Фелье. Пушкин столовался и у него, часто заказывал обеды на дом. На Мойку, 12, из ресторана Фелье 10 февраля 1837 года привезли трагический паштет: Пушкин успел его заказать, но не успел отведать. 

Россия, быть может, не подарила миру великих поваров и изобретательных рестораторов, зато прославилась выдающимися едоками. Старый анекдот гласит, что баснописец Иван Крылов, о чревоугодии которого рассказывали легенды, скончался на самом деле не от воспаления легких, а от обжорства. Другой знаменитый гурман, граф Александр Строганов, проел - не прокутил, не пропил, а проел! - громадное состояние и тридцать тысяч крепостных. Петербург, взращивая своих гурманов, охотно принимал и чужих. Летом 1858 года в российской столице радушно встретили Александра Дюма, которого сопровождала не только слава талантливого писателя, но и репутация знатока кулинарии. В Петербурге Дюма (кстати, автор запрещенного в ту пору в России романа «Учитель фехтования» о восстании декабристов), провел полтора месяца, вращаясь в свете и литературных кругах и превратившись, по меткому выражению современника, «во льва настоящей минуты». В обширных заметках «Впечатления путешественника в России» Дюма рассказывает помимо прочего об обеде в петергофском ресторане «Самсон», куда его привез писатель Дмитрий Григорович. Этот ресторан в придорожной гостинице, открытой в 1839 году напротив ворот в летний императорский дворец, в ту пору был модным местом дружеских пирушек столичной знати. 

Ресторан "Самсон"

Француз Дюма придирчиво отнесся к русской кухне («убежден, что затрагиваю больное место русских, но истина прежде всего»). В «Самсоне» он отказался от стерляжьей ухи, считая, что выловленная «за восемьсот верст» рыба не сохранила лучших питательных качеств, и заказал щи и бифштекс. Больше обеда именитого гостя в тот день поразило «умение русских ругаться с ласковой непринужденностью». Впрочем, путешествуя по Волге и Кавказу, писатель активно интересовался местной кухней (грузинскую он ценил выше русской), давал поварские уроки, даже варил варенье. Последним, как сказали бы сейчас, книжным проектом Дюма стал написанный им в 1870 году «Большой кулинарный словарь», объединивший сотни рецептов с занятными рассказами из истории мировой кухни.

Ресторан "Самсон", Петергоф

Я слышал, что в ресторане вновь открытой гостиницы «Самсон» в Петергофе сейчас разрабатывают «меню Александра Дюма». Интересно, что получится, ведь повара могут столкнуться с трудностями: главная кухонная ретрокнига мировой литературы вдохновляет фигурами речи и остроумными байками из жизни великих гастрономов, но морально, пожалуй, устарела. Большинство собранных Дюма рецептов - тяжелые и трудоемкие; так пировали в XIX веке. Вот, к примеру, индейка с трюфелями, рекомендованная писателю маркизом де Кюсси: «Пассеруйте трюфели с мелко нарезанным свиным салом, посыпьте специями; тушите 20 минут, затем положите внутрь индейки, которую только что забили и выпотрошили. Оставьте ее подвешенной в кладовке, через трое суток ощипайте и опалите ее и замените первые трюфели свежими, подготовленными тем же способом». Впрочем, Дюма не случайно уподоблял занятия гастронома ремеслу писателя; важнее выучки и традиции он ставил импровизацию и талант.
Через неделю читайте в моем блоге: "Выбранные места из частной переписки"

Полезные ссылки:
Ресторан гостиницы "Самсон", Петергоф: 
http://samsonhotel.ru