Category: игры

Category was added automatically. Read all entries about "игры".

кроссовки 1

Порода ловких кавалеров

Петербург, самый европейский город страны, естественным образом стал столицей русского дендизма. Английская мода закрепилась у русских дворян надолго. Михаил Кузьмин видел в популярности дендизма «наивность молодой расы», а Гончаров – «незнание, что с собой делать».   

 
 
«Русские старательно копируют европейские нравы, с опозданием лет на пятьдесят», - с иронией заметил Стендаль в романе «Красное и черное». Между тем главный герой этой написанной в 1831 году книги Жюльен Сорель едет в Лондон, где молодые русские дипломаты, князь Коразов и Калисский, посвящают его в тайны светского общения, главная из которых – манеры дендизма. И русские, и французы учились этому у англичан. Мода возникла на рубеже XVIII и XIX веков благодаря лондонскому аристократу Джорджу Браммеллу. На памятнике «британскому премьер-министру элегантности» выбит его афоризм: «Я не могу быть элегантным, если вы заметили мой костюм». Культуролог Ольга Вайнштейн так описывает кодекс поведения денди: «Гордость под маской вежливого цинизма, отточенная холодность обращения, саркастические реплики по поводу вульгарных манер или безвкусных нарядов. Квинтэссенция светского поведения денди – три правила: ничему не удивляться; поражать неожиданностью, сохраняя бесстрастие; удаляться, когда достигнуто впечатление».
Как считают историки, в дворянском Петербурге увлечение дендизмом возникло благодаря популярности поэзии Байрона. Этот стиль поведения, в Европе ставшей реакцией аристократии на энергичный натиск буржуазии, в России приобрел оттенок либеральной фронды. Термин «денди» ввел в русский обиход Пушкин, он и сам отчасти был сторонником артистически-парадоксального жизненного уклада. Новомодный тип получил отражение в некоторых пушкинских прозаических отрывках, в образе надменного Чарского из «Египетских ночей», а в законченном виде - в «Евгении Онегине». Воспитание Онегина, стиль его жизни и черты характера (пресыщенность, изысканная нарядность, утонченность интересов, тщеславие, подчеркнутая независимость) рисуют точный портрет европейского денди. Онегинскими чертами отмечены многие современники Пушкина, поскольку его роман читатели поняли как кодекс правил нового культурного быта. Вот цитата из переписки молодых щеголей того времени: «Я одет как куколка, снабжен всяким английским фешенебельством: щетками, тисками, ножами, ножницами, умывальниками и прочим, что было у Онегина в туалетной». Об этом поколении русских людей столетием позже метко сказал поэт Михаил Кузьмин: «Франты 30-х годов, подражающие Браммеллу, внося в позу денди всю наивность молодой расы...»
К числу денди относились и Михаил Лермонтов с его Печориным, и Александр Грибоедов с его Чацким. Грибоедов, по воспоминаниям, «едва ли был свободен в своем обращении от холодного и высокомерного дендизма, который сказывался в вызывающем осмеивании собеседника». Черты денди обнаруживаются у молодого Льва Толстого (перечитайте главу Comme il faut в «Юности») и у молодого Ивана Тургенева. А вот Иван Гончаров осудил общественную моду, «сделавшую идеалами мужского достоинства Онегиных и подобных ему, то есть франтов, львов, презиравших мелкий труд и не знавших, что с собой делать». В статье «Мильон терзаний» Гончаров писал: «Сам Пушкин, не говоря о Лермонтове, дорожил этим внешним блеском, этой представительностью du bon ton, манерами высшего света, под которою крылись и «озлобление», и «тоскующая лень», и «интересная скука». «Онегиных и Печориных» Гончаров считал «представителями целого класса, породы ловких кавалеров». Но его сетования оказались тщетными: тяга к дендизму в России оказалась устойчивой, череда «англицизированных» петербуржцев и москвичей тянется через два века истории отечественной литературы. Кто, как не денди, Эраст Фандорин из книг Бориса Акунина?
Естественным образом столицей русского дендизма стал самый европейский город страны, Петербург, хотя сверхпередовых веяний не перенимали даже здесь. Нет, например, сведений о том, чтобы денди в Летнем саду, подобно парижским щеголям из Люксембургского сада, выгуливали черепашек, демонстрируя величественную самодостаточность. Однако французское словечко flaneur (любитель праздных прогулок) в середине XIX века получило распространение и в России. Николай Гоголь посвятил фланерам повесть «Невский проспект». Александра Бенуа писал в воспоминаниях: «Я пристрастился к бессмысленным бесцельным прогулкам. Это фланирование происходило на набережной Невы – от Дворцового моста до Летнего сада и обратно. Особое наслаждение я испытывал от одного ощущения гранитных плит под ногами, от зрелища прекрасной архитектуры дворцов; никогда я с таким любопытством не всматривался в лица гуляющих и тех, кто в элегантных экипажах неслись мимо».
Лондонские щеголи часами дефилировали по Сент-Джеймс стрит, где располагался клуб Whites, завсегдатаем которого был Джордж Браммелл. Лорд занимал кресло у клубного окна, и на суд этого арбитра стиля молодые аристократы представляли свои костюмы. Искусство скептического оценивающего взгляда должен был постичь любой денди. Эту субкультура культивировала прищур, считала близорукость модным недостатком, а монокль непременным аксессуаром. Появиться в опере без сильного бинокля считалось недопустимым; лорнет использовали, чтобы завязать отношения с дамой. «Волокиты ходили с завитыми волосами, в очках и еще с лорнетом, а также и с моноклем», - писал в заметках о светском Петербурге Михаил Пыляев. Использовали и монокли, вмонтированные в рукоятку трости.
Однако в историческом смысле и русской, и европейской аристократии не достало зоркости и перспективы. Нувориши, предприимчивые буржуа, разночинцы оказались сильнее и проворнее. В напоминание о себе дендизм оставил британцам бронзового лорда Браммелла, а россиянам – пушкинские строфы о Евгении Онегине.  
Через неделю: Петербургская корюшка