Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

кроссовки 1

Тройка, семерка, дама!

Лучшим картежником среди великих русских писателей был Николай Некрасов, сделавший на игре значительное состояние. Пушкину, наоборот, в картах не везло; однажды крупный проигрыш едва не расстроил его помолвку. Оба состояли членами петербургского Английского клуба.

            Согласно литературному анекдоту, появлению пушкинской «Пиковой дамы» мир отчасти обязан тому обстоятельству, что в 1830 году Александр Сергеевич проигрался в карты серпуховскому помещику Василию Огонь-Догановскому. Огромный по тем временам долг в 25 тысяч рублей, который едва не расстроил помолвку поэта с Натальей Гончаровой, Пушкин выплачивал в рассрочку. Осенью 1833 года в Болдино, еще должником, Пушкин сочинил повесть о расчетливом инженере Германне, которого погубила азартная игра - но сам играть не перестал. Английский путешественник Томас Рэйкс оставил такие воспоминания: «Встретил у барона Реханзена русского Байрона - Пушкина. Я не заметил ничего особенного в этой личности и в его манерах. Единственное примечательное выражение, которое вырвалось у него во время вечера, было такое: «Я бы предпочёл умереть, чем не играть». 

Фото из спектакля "Пиковая дама"

В своих предпочтениях Пушкин был не одинок. В дореволюционном русском обществе карточная игра являлась важным способом социальной связи, по выражению Юрия Лотмана, «своеобразной моделью жизни». Историк Василий Ключевский писал: «Карты спасали придворное общежитие: другого примиряющего интереса не было». Почти в равной степени карточной страсти были подвержены все русские сословия, с той только разницей, что для дворян игра еще и кодифицировала представления о доблести и чести. Любопытно, что сущность всех запрещенных в России в ту пору «азартных» игр – квинтича (21 очко), баккары, банка (он же «фараон», в котором специализировался Германн), макао, экарте - заключалась не в способностях играющих выстраивать комбинации, а в раскладе карт. Над умением довлел принцип: «повезет - не повезет». Это только пушкинский герой не надеялся на случай. Германн - инженер с холодным умом, в сознании которого сталкиваются расчет и азарт, - за зеленое сукно садился лишь для игры наверняка: «Игра занимает меня сильно, но я не в состоянии жертвовать необходимым в надежде приобрести излишнее». Так, наверное, рассуждали многие. Но многим ли таким везло?

Неуплата карточного долга в дворянской России воспринималась «как унижение куда более страшное, чем разжалование в рядовые». Через эту норму не мог перешагнуть ни один игрок в любом собрании, клубе или салоне, в трактире или кружке. Отсюда и ставки на деревни, пожитки, крепостных девок, борзых собак, породистых лошадей. Есть свидетельства о том, что Пушкин однажды поставил на кон неопубликованную еще главу из «Евгения Онегина» (это были приличные деньги, поэту платили по два с половиной рубля ассигнациями за строку), однако ему повезло: в следующей талье (партии) он «взял» пару дуэльных пистолетов, а потом отыграл и рукопись. За четверть века до этого, в 1802 году, при дворе нашумела история князя Александра Голицына. Этот знаменитый картежник и мот проиграл свою жену, урожденную княгиню Марию Вяземскую - такому же, как и он сам, светскому шалопаю, графу Льву Разумовскому. 
          В петербургском Английском клубе фамилии тех, кто не вернул долг в срок, записывали на специальной черной доске, и упоминание в этом списке считалось оскорбительным. Основанный в Петербурге в 1780 году Английский клуб стал первым закрытым обществом (фактически нелегальным игорным домом); членство в нем считалось достойным украшением дворянского титула. Поначалу Английский клуб занимал дом Кюзеля (Малая Морская улица, дом 17). Кстати, совсем неподалеку, через Гороховую, Пушкин поселил «пиковую даму», прототипом которой молва сочла почтенную фрейлину Наталью Петровну Голицыну. Своего «обидчика» Огонь-Догановского Пушкин в повести вывел в образе Чекалинского, «проведшего весь век за картами и выигравшего миллионы».


          Английский клуб в пушкинские времена располагался на набережной Мойки, сначала в доме 58, потом – в доме 64; оба эти здания не сохранились. Членами клуба состояли всего несколько сотен человек, сливки общества, список «кандидатов» был в несколько раз длиннее. В
XIX веке мании карточной игры не минули многие блестящие представители русской словесности, почти все они – завсегдатаи Английского клуба. По-крупному банковали и понтировали Державин и Карамзин, Жуковский и Крылов, картами баловались и Толстой, и Лермонтов, и любитель бильярда Тургенев. Достоевского фактически сожрала страсть к игре, хотя картам он предпочитал рулетку. «Главным обстоятельством, неблагоприятно повлиявшим на здоровье Салтыкова-Щедрина, была беспутная жизнь, которую он вел во время ссылки в Вятке, - писал современник, - Карты и вино, обыкновенное препровождение в провинции, оставили на нем неизгладимые следы».

Лучшим картежником среди светочей русской литературы, по всей видимости, был народный заступник и революционный демократ Николай Некрасов, утверждавший, что играет, «чтобы притупить нервы». Некрасов сделал в Английском клубе значительное состояние, на карточные деньги он издавал свой знаменитый петербургский журнал «Современник». В мемуарах юриста Анатолия Кони есть интересные воспоминания о разговоре автора с Некрасовым: тот раскрыл «психологию человека, одержимого страстью к игре, непреодолимо влекущею его на борьбу между счастьем и опытом, увлечением и выдержкой. запальчивостью и хладнокровием, где главную роль играет не приобретение, а сознание превосходства и упоение победы».

            Снова листаем Пушкина: «Чекалинский стал метать, руки его тряслись. Направо легла дама, налево туз. «Туз выиграл!» - сказал Германн и открыл свою карту. «Дама ваша убита», - сказал ласково Чекалинский»… 

Читайте через неделю: Питер и смерть

кроссовки 1

Выбранные места из частной переписки

Если я оказываюсь в Петербурге летом, то всегда проверяю, цветут ли в городе сирень и жасмин. Так повелось с самой первой, мальчишеской еще, поездки в этот город, такое вот сентиментальное правило. Не только у меня, конечно, Петербург вызывает странные ассоциации. Почти каждый, кто здесь побывал, включает этот город в иерархию личных пристрастий. 

На тексты в блоге о петербургском глобусе нет-нет да и откликаются знакомые и друзья, с которыми я состою в электронной переписке. Это очень разные люди - разных профессий, разных поколений, разных пристрастий. Умные и талантливые, они разбросаны по всему свету, и формально объединяет нас через Интернет-сообщение разве что общая родина да принадлежность к русскому культурному кругу. Выясняется тем не менее, что и для коренных питерцев, и для «иногородних» Санкт-Петербург составляет довольно важный фрагмент этого культурного круга, важнее, скажем, хаотичной и бессистемной Москвы. Кто-то из моих друзей в Питере родился и вырос, кто-то сюда переехал еще в юности и остался навсегда; кто-то время от времени с удовольствием или ностальгией навещает город, а кому-то он и вовсе не по нраву. Я попросил у своих корреспондентов позволения использовать фрагменты нашей частной переписки. Вот цитаты.

Юлия: «Как и в любой город, в Питер можно влюбиться. Когда влюблен, никаких недостатков уже не замечаешь. Тот, кто говорит, что Петербург не отвечает на чувства – или не замечает, или просто не испытывает их. Только ступив на перрон, уже понимаешь: дома. Петербург всегда успокоит: бродишь бесцельно по центру, в ужасном настроении, а потом понимаешь, что все не так уж плохо. Как будто пожаловался родному человеку – и стало легче…»

Марина: «У меня ощущение этого города - даже в солнечные, летние дни - такое, как будто я нахожусь в преисподней, мне в Питере всегда сыро, неуютно и тоскливо. Всегда холодный камень, всегда промозглый ветер, всегда угрюмые лица. Мертвая картина в помпезной раме, чертова русская копия западной жизни, которую толком не освоить и не понять…» 

Ян: «Петербург – это «город на углу», тут все перемешано, до всего рукой подать: хоть до кабака, хоть до Европы. Город-министерство, логично, по мужскому уму, выстроенный. Если жить в России - только здесь…»

Елена: «У Петербурга зеленый цвет зимой с неба. Этот свет сдвигает живущим в городе крыши, тут все немного под кайфом, то энергичные, то расслабленные. Я в Питере всегда понимаю по свету, что происходит с городом, хорошо здесь людям или плохо. В двухтысячные это ощущение немного притупилось, а в девяностые было очень сильным».

Алексей: «Можно похвалить старую питерскую «Пышечную» на Большой Конюшенной, а можно над ней вдоволь поиздеваться. Была такая совковая забегаловка, где кормили пышками с сахарной пудрой и поили кофе в стаканах, разливая половниками из стального агрегата, на котором красной краской так и было написано: «Кофе». Местные гордились этой пышечной, словно не смогли сохранить ничего более стоящего. Можно сказать: вот здесь-то и вылезает истинное лицо питерца - не европейца, а чухонца. А можно повернуть все наоборот. Как в Москве: есть парадный Арбат, а есть подворотни, подъезды, какие-то дворы, которые москвич показывает гостям с гордостью, достойной парижанина…»


Алла:
«Мне здесь дышится легко. Питер сделан как Амстердам или Нью-Йорк, потому что и Манхэттен сделан как Амстердам. Только Питер живой, спонтанный. Даже мосты здесь – нечто роковое, меняющее судьбы, а не рутинное, как в Амстердаме. Никогда не знаешь, где окажешься в момент разводки, опять не попадешь домой, значит – новые приключения…»

Софья: «Меня Питер на этот раз, после года отсутствия, встретил как старый, выцветший фотоальбом, куда кто-то уже успел вставить пару не моих, парадных каких-то фотографий. Очень хочется, чтобы город не лакировали и не мыли с мылом, потому что его душа – в художественном беспорядке, в небрежном отношении к одежде и интерьеру. Как Пушкин, который в Летний сад ходил в пижаме и тапках…»

Олег: «Я несколько лет прожил в спальном районе на окраине, на работу добирался через промзону. Каждый день по сорок минут, туда и обратно, любовался через автобусное стекло на главный турцентр России –  на тупые заборы, загаженные пустыри, на крольчатники высотных домов. Не поверишь: глухое безумие какое-то».

Елена: «Петербург - одно из нескольких важных цивилизационных мест прикосновения силы, где Бог довольно напрямую дает себя ощутить и позволяет оформить эту силу архитектурным образом. Однажды в послеобеденном пыльном солнце я увидела, как бежевый дальний силуэт церкви и нераспустившиеся кусты отделяются от своих физических оболочек, и за этой реальностью, которая дана только в ощущениях, обнаруживается другой сильный мир, черные звезды и провалы».

Кажется, Питер для каждого из моих друзей - а может быть, вообще для каждого, кто здесь бывал? - каким-то непостижимым образом связан с любовью. К городу (не к родине, конечно); к среде обитания; связан просто со своей ежедневной человеческой любовью, легкой и романтической как в кинофильме «Питер FM», или же трагической, словно у Достоевского. Или с не-любовью - контрастным символом, с отрицанием любви, и поэтому в конечном счете тоже с любовью. Рок-бард спел с ненавистью и с восторгом: «Пан Ленинград, я влюбился без памяти в ваши стальные глаза». Москвич, а не петербуржец, я, всякий раз, оказываясь в Питере, вспоминаю свой первый мальчишеский приезд сюда, в начале восьмидесятых. «У нас здесь все поздно – долгое утро, полночные сумерки, в середине лета еще сирень не отцвела, а жасмин еще не зацвел», - зачем-то сказала мне тогда в Румянцевском сквере случайная знакомая. Поэтому теперь, если в Питере летом, я всегда проверяю: цветут ли уже сирень и жасмин.

Через неделю читайте в моем блоге: Московский проспект

Полезные ссылки:
1. Сеть мини-отелей в центре Санкт-Петербурга за разумные ценьги - www.rinaldi.ru
2. Хостел в центре - место за 500-700р. в сутки
www.antoniohouse.ru

кроссовки 1

Меню Александра Дюма

Александр Дюма придирчиво относился к русской кухне. Его кулинарные рецепты, собранные в том числе и во время путешествий знаменитого писателя в Петербург, по Волге и Кавказу, знатоки ценят не меньше "Трех мушкетеров" и "Графа Монте-Кристо". Быть может, и в петербургских ресторанах вскоре появится «меню Александра Дюма». 


Ресторан "Самсон"

Мировое господство французской кухне, как верно заметил в «Гении места» Петр Вайль, обеспечила революция 1789 года, «отправившая в эмиграцию аристократов вместе с их поварами». Именно в ту пору началось всемирное гастрономическое перемещение из центра в провинции, ведь первые рестораны - в современном понимании этого термина - тоже появились во Франции. В самом старом из существующих до сих пор, парижском Le Procope - его открыл в 1686 году сицилианец Франческо Прокопио деи Кольтелли – доводилось ужинать и мне. К началу XIX века французские кулинарные идеи распространились на восток Европы. Первый в России ресторан открылся в Петербурге в 1805 году, это был «ресторасьон», состоявший в Офицерской улице в отеле «Дю Нор». Его посетителям предлагался «хороший обеденный стол, карточные столы для позволенных игр, лучшие вина, мороженое и прохладительные напитки». В 1835 году утверждены «Положения о трактирных заведениях и местах для продажи напитков в С.-Петербурге»: городу предписывалось иметь «рестораций 24, кофейных домов 46, трактиров 40, харчевен 50». Поначалу бывать в «ресторасьонах» «благородно рожденным» людям не рекомендовалось, но затем нравы смягчились: «Юноше в первый раз от роду обедать в ресторане равняется первому выезду в собрание шестнадцатилетней барышни, танцевавшей до того в танцклассах под фортепиано». 
 
Le Procope

К числу первоклассных петербургских ресторанов в начале XIX века относилось заведение французского повара Пьера Талона в доме на углу Невского и Большой Морской, принадлежавшем хлебному купцу Андрею Косиковскому. Память о той славе сохранила поэтическая классика:

В Талон помчался: он уверен,
Что там уж ждет его Каверин.
Вошел: и пробка в потолок.
Вина кометы брызнул ток.

Друг Евгения Онегина Петр Каверин в настоящей жизни был приятелем Александра Пушкина и Александра Грибоедова, гусаром, участником заграничных походов русской армии. В 1825 году месье Талон уехал из Петербурга, передав ресторан новому владельцу, месье Фелье. Пушкин столовался и у него, часто заказывал обеды на дом. На Мойку, 12, из ресторана Фелье 10 февраля 1837 года привезли трагический паштет: Пушкин успел его заказать, но не успел отведать. 

Россия, быть может, не подарила миру великих поваров и изобретательных рестораторов, зато прославилась выдающимися едоками. Старый анекдот гласит, что баснописец Иван Крылов, о чревоугодии которого рассказывали легенды, скончался на самом деле не от воспаления легких, а от обжорства. Другой знаменитый гурман, граф Александр Строганов, проел - не прокутил, не пропил, а проел! - громадное состояние и тридцать тысяч крепостных. Петербург, взращивая своих гурманов, охотно принимал и чужих. Летом 1858 года в российской столице радушно встретили Александра Дюма, которого сопровождала не только слава талантливого писателя, но и репутация знатока кулинарии. В Петербурге Дюма (кстати, автор запрещенного в ту пору в России романа «Учитель фехтования» о восстании декабристов), провел полтора месяца, вращаясь в свете и литературных кругах и превратившись, по меткому выражению современника, «во льва настоящей минуты». В обширных заметках «Впечатления путешественника в России» Дюма рассказывает помимо прочего об обеде в петергофском ресторане «Самсон», куда его привез писатель Дмитрий Григорович. Этот ресторан в придорожной гостинице, открытой в 1839 году напротив ворот в летний императорский дворец, в ту пору был модным местом дружеских пирушек столичной знати. 

Ресторан "Самсон"

Француз Дюма придирчиво отнесся к русской кухне («убежден, что затрагиваю больное место русских, но истина прежде всего»). В «Самсоне» он отказался от стерляжьей ухи, считая, что выловленная «за восемьсот верст» рыба не сохранила лучших питательных качеств, и заказал щи и бифштекс. Больше обеда именитого гостя в тот день поразило «умение русских ругаться с ласковой непринужденностью». Впрочем, путешествуя по Волге и Кавказу, писатель активно интересовался местной кухней (грузинскую он ценил выше русской), давал поварские уроки, даже варил варенье. Последним, как сказали бы сейчас, книжным проектом Дюма стал написанный им в 1870 году «Большой кулинарный словарь», объединивший сотни рецептов с занятными рассказами из истории мировой кухни.

Ресторан "Самсон", Петергоф

Я слышал, что в ресторане вновь открытой гостиницы «Самсон» в Петергофе сейчас разрабатывают «меню Александра Дюма». Интересно, что получится, ведь повара могут столкнуться с трудностями: главная кухонная ретрокнига мировой литературы вдохновляет фигурами речи и остроумными байками из жизни великих гастрономов, но морально, пожалуй, устарела. Большинство собранных Дюма рецептов - тяжелые и трудоемкие; так пировали в XIX веке. Вот, к примеру, индейка с трюфелями, рекомендованная писателю маркизом де Кюсси: «Пассеруйте трюфели с мелко нарезанным свиным салом, посыпьте специями; тушите 20 минут, затем положите внутрь индейки, которую только что забили и выпотрошили. Оставьте ее подвешенной в кладовке, через трое суток ощипайте и опалите ее и замените первые трюфели свежими, подготовленными тем же способом». Впрочем, Дюма не случайно уподоблял занятия гастронома ремеслу писателя; важнее выучки и традиции он ставил импровизацию и талант.
Через неделю читайте в моем блоге: "Выбранные места из частной переписки"

Полезные ссылки:
Ресторан гостиницы "Самсон", Петергоф: 
http://samsonhotel.ru

кроссовки 1

Ночь без одежд

С точки зрения природоведения все просто: белые ночи – это ночи, когда естественная освещенность слишком велика для наступления темноты. Но нигде, кроме Петербурга, астрономическое  понятие не превратилось в философский символ. В души литераторов и влюбленных неповторимый петербургский пейзаж вселяет не уверенность, а тревогу. Поэтому зыбкое небо белых ночей стало еще одной метафорой смятения русской души.

  Канал Грибоедова
 Стрелка Васильевского о-ва

 

«Петербург есть единственное место на земном шаре, где происходит реальное соприкосновение нашего мира с потусторонним», - писал в романе «Петербург» Андрей Белый. Теоретик символизма, он и мыслил символами: мистика Петербурга для него прежде всего в том, что этот город «не между Востоком и Западом, а Восток и Запад одновременно, то есть весь мир». Такой ряд сопоставлений легко продолжить, ведь Петербург во всех смыслах очень часто, да почти всегда – у границы, на самой грани: земли и неба, воды и камня, рассвета и заката, реакции и революции, солнца и тьмы, России и Европы. Петербург для человека русского культурного круга –  скорее поэтический, чем географический образ, соединение реальности и вымысла, смешение действительности и мифа. Вот ночной пейзаж летнего Петербурга, не то сказка, не то быль: мутные сумерки, тонкая дождевая взвесь, стирающая контуры зданий; слияние стальной реки и серого неба у неверного горизонта; иногда даже – невозможное полночное солнце. Сырая вода, остывший камень, прозрачный северный воздух. Эту неверность контура, эту неопределенность света и тени, эту странность времени суток (и ощущения питерского времени вообще) одной строкой прочувствовал, - почти одновременно с Белым, в 1915 году - в вычурной «Поэзе оттенков» Игорь Северянин: «Есть в белых ночах лиловость…»

 На широте Петербурга, на той же пареллели, лежит Осло, только чуть южнее, на другом краю Земли – Магадан и Охотск, севернее – Хельсинки и вся Финляндия, Фарерские острова, Исландия, Аляска с Анкориджем и Фэрбенксом, не говоря уж о дальних русских территориях с Мурманском, Архангельском, Северодвинском, Нарьян-Маром. С астрономической точки зрения все здесь просто: белые ночи – это ночи, в течение которых естественная освещенность слишком велика для наступления темноты. На питерской широте 59,57 Солнце с 11 июня по 2 июля опускается ниже линии горизонта не больше чем на семь градусов, поэтому вечерняя заря сливается с утренней, поэтому сумерки длятся от заката до рассвета. Но нигде, кроме Петербурга, понятие «белые ночи» не стало философским символом: другие земли, другие города, иные обстоятельства. Разъяснение дает тот же астрономический справочник: «Научное определение «белые ночи» условно». Значит - и в учебнике условно, даже точной науке не хватает точности...

В Петербурге белых ночей москвич Андрей Белый пережил самое светлое и самое мучительное романтическое чувство своей жизни, влечение к жене поэта Александра Блока и дочери химика Дмитрия Менделеева, Любови. Тяжело влюбленный Белый и легкомысленный в семейной жизни Блок, которых прежде связывала тесная нервная дружба, дважды намеревались стреляться. А через год, в 1907-м, когда Белый навсегда расстался с романтической мечтой и покинул Петербург, Блок написал: 

    
                         А.Блок с супругой Л.Блок                                                              А.Белый

               В те ночи светлые, пустые,

               Когда в Неву глядят мосты, 

               Они встречались как чужие,

               Забыв, что есть простое ты.

                        … … …

                                    И чуждый - чуждой жал он руки,

                                    И север сам, спеша помочь

                                    Красивой нежности и скуке,

                                    В день превращал живую ночь.

               Так в светлоте ночной пустыни,

               В объятья ночи не спеша,

               Гляделась в купол бледно-синий

               Их обреченная душа.

    Петербургские белые ночи – огромный город на двоих, сновидения наяву. И всегда, по крайней мере, 
в русской литературе, от самых Пушкина и Достоевского, белые ночи – символ не легкой счастливой любви,
но знак мировоззренческой трагедии, не только романтической, но и социальной.
В середине тридцатых годов прошлого века Осип Мандельштам, в воронежском поселении,
сравнил петербургские белые ночи с ножами «славных ребят из железных ворот ГПУ».
Через полвека Яков Островский написал свое о Петербурге,
где «
в белых ночах в подворотнях \ вскрикивают пьяные драки, \ и люди, как насекомые, \ шуршат в темноте коммунальных комнат».
Наконец, совсем уже в наше время, о питерских белых ночах спел, как водится у группы «ДДТ» - на разрыв аорты,
Юрий Шевчук:
                    Не дожить, не допеть, не дает этот город уснуть,
                    И забыть те мечты, чью помаду не стер на щеке.
                    В эту белую ночь твои люди, шаги, как враги.
                    В обнаженную ночь твоя медная речь - острый меч
                    ……
                    Эта белая ночь без одежд ждет и просит любви.
                    Эта голая ночь, пропаду я в объятьях ее, не зови.

             В сердца поэтов и влюбленных неповторимый петербургский пейзаж - чаще, чем чувство уверенности - вселяет ощущение тревоги. Поэтому зыбкое небо питерских белых ночей стало еще одной метафорой русского душевного смятения, по Блоку – «обреченности души». Динамическое, сложное, ирреальное невское пространство (у Галича: «Здесь мосты, словно кони \ По ночам на дыбы…») вернее постоянства сулит неясные перемены, предпочитает каменному спокойствию вечное движение без видимой цели. Ведь это совсем не случайно: в пору белых ночей у далекого питерского горизонта не разглядеть линии.

  

·         Александр Блок, "В те ночи светлые, пустые...":
            http://blok.niv.ru/blok/stihi/faina/009.htm
  • Осип Мандельштам, «День стоял о пяти головах…»: http://www.klassika.ru/stihi/mandelshtam/mandel138.html
·         Юрий Шевчук, «Белая ночь»: http://www.youtube.com/watch?v=TMzfzpEyv4s
 

Через неделю: Царева дорога - из Петербурга в Петергоф.

 
11

Солнце поэзии

      Два великих поэта, Адам Мицкевич и Александр Пушкин, оставались друзьями, пока их не разделила политика и отношение к российской власти. В Польше в советское время даже не переводили ответ Пушкина на упреки Мицкевича, чтобы не бросать ненужную тень на дружбу поэтов и народов. А Мицкевичу в Москве и Петербурге не поставили памятник.  

Адам Мицкевич
     
Памятники солнцу польской поэзии Адаму Мицкевичу установлены в разных городах – в Варшаве и Кракове, Вильнюсе и Львове, Бресте и Познани. Мицкевич, ровесник и до поры до времени – приятель другого солнца поэзии, Александра Пушкина, родился на территории современной Белоруссии, жил в Литве, несколько лет провел в Петербурге и в Москве. Сын обедневшего польского шляхтича, он был подданным Российской империи, значит, по формальным признакам, нашим соотечественником. Мицкевич - ярчайшее имя европейской литературы XIX века, один из основоположников романтизма, чей гений сопоставим с талантами Пушкина, Байрона, Шиллера - в российских столицах не удостоился ни музея, ни памятника. Его биографию анализируют выборочно: отдают дань поэтическому дару, вольнолюбию стихов, а вот о ненависти к тиранам и угнетателям часто пишут безлично. Тираном для Адама Мицкевича было русское самодержавие, угнетателем своего народа он считал династию Романовых. Ни русских царей, ни Россию, ни русский народ Мицкевич не жалел. В стихотворении «Памятник Петру Великому» он писал:                             
                                 Но в эти мертвые пространства

                                 Лишь ветер Запада дохнет свободы

            Поэму «Конрад Вилленрод» о борьбе литовцев с крестоносцами, Мицкевич посвятил Николаю I. Главный герой поэмы, литовец, мнимо отрекшийся от родины и ставший во главе Тевтонского ордена, ведет рыцарей к катастрофе. Поэма прочитывалась современниками как аллюзия борьбы поляков с поработителями. Мицкевич примирил мораль с политикой, и вот рецепт: надо внешне смириться с врагом, тайно действуя против него. Для советского литературоведения ребус – как совместить талант и политические взгляды великого польского поэта - оказался неразрешимым. 

Памятник А. Мицкевичу

            В Петербурге Мицкевич бывал неоднократно. В ноябре 1824 года он, учитель, высланный из Литвы за участие в тайных польских организациях, явился в Министерство просвещения за назначением «в дальние губернии». В столице империи Мицкевич провел зиму 1827-1828 годов, а потом, с апреля 1828-го по май 1829-го, до отъезда в эмиграцию, проживал в доме каретника Иохима на Большой Мещанской улице, 39 (теперь улица Плеханова). Мицкевич общался с передовыми русскими дворянами, в круге его приятелей были и декабристы, и Пушкин, и Дельвиг, и Баратынский, однако не у всех петербургских либералов стремление польского поэта сбросить со своего народа «ярмо русского угнетения» находило понимание. 

            С Пушкиным Мицкевич познакомился в 1826 году в Москве; молодых людей связали доверительные отношения. Они встречались в салонах, совершали прогулки; свидетельства современников говорят о восхищении поэтов талантом друг друга. Пушкин написал несколько посвящений Мицкевичу, изображая его как вдохновенного («прозорливый» и «крылатый») поэта. На радость будущим авторам статей о «дружбе великих» Мицкевич переводил стихи Пушкина, а Пушкин переводил стихи Мицкевича. Оба намеревались отправиться за границу, чтобы посмотреть мир; оба этих таланта императорская власть хотела поставить себе на службу. В мае 1829 года Мицкевич получил разрешение выехать на Запад. Через два года в Польше вспыхнуло восстание, жестоко подавленное русскими войсками. Мицкевич горячо поддержал повстанцев и лишь по недоразумению не приехал воевать. А Пушкин писал оды усмирителям бунта. В стихотворении «Бородинская годовщина» он, например, напомнил европейским «демократам», выступавшим за свободу и равенство:

Уж Польша вас не поведет -
Через ее шагнете кости!

      Князь Петр Вяземский по этому поводу написал в дневнике: «Курам на смех быть вне себя от изумления, видя, что льву удалось, наконец, наложить лапу на мышь... И что за святотатство сближать Бородино с Варшавою. Россия вопиет против этого беззакония».
Однако либеральная Россия не очень-то негодовала в связи с усмирением поляков. А 
Мицкевич из-за границы ответил Пушкину стихотворением «Друзьям-москалям», 
фактически обвинив в измене идеалам молодости:
Польша залита кровью, а русский поэт 
приветствует подавление братьев-славян.

                            Быть может, кто-нибудь из вас, чином,

                            Орденом обесславленный,  

                            Свободную душу продал за царскую ласку

                            И теперь у его порога отбивает поклоны.  

Ответ Пушкина в советское время в Польше не переводили, чтобы не вызвать в братской стране ненужных вопросов. Пушкин писал о Мицкевиче, что тот, «огонь небес меняя, как торгаш», «проклятия нам шлет», «поет ненависть», «сочиняет песни», «в собачий лай безумно обращая».  

Памятник А. Пушкину в Царском Селе, пригороде С-Петербурга

Больше они не виделись. Мицкевич надолго пережил Пушкина и, насколько можно судить, мертвого друга простил. В одной статье Мицкевич написал: «Погрешности Пушкина казались плодами обстоятельств, среди которых он жил». А вот против российского гнета Мицкевич боролся буквально до последнего вздоха: он умер в 1855 году от холеры, пытаясь собрать в Константинополе «польский легион» для участия в Крымской войне на стороне англо-французской коалиции. Существуют и подозрения, что поэта отравили агенты русского правительства.

Ну какой такой памятник в Москве или Петербурге?

Полезные ссылки: 
- собравшись в Санкт-Петербург, вы можете остановиться в сети недорогих мини-отелей B&B Rinaldi
www.rinaldi.ru 
- экскурсии по Санкт-Петербургу  (в том числе и в дом-музей Пушкина, а также Царское Село - лицей, где провел юношеские годы поэт) можно выбрать и заказать
здесь

Через неделю читайте в моем блоге: Город фиников