Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

кроссовки 1

Искусство кофе

Первый «кофе-гаус» в Петербурге открылся в 1740 году. Москва долго еще не сдавалась, берегла честь самоварной столицы. Да и теперь, хотя каждый россиянин выпивает в год по 240 чашек кофе, мы остаемся чайной страной.

Для написания текста в «Петербургский глобус» мне требуется примерно четыре часа времени и три чашки крепкого кофе. Кофе я варю в купленной в Иерусалиме медной джезве и пью из одной и той же, специальной, чашки. Полупрозрачного тонкого фарфора, она украшена изящной золотой росписью; по ободу блюдца выстроились буковки «Санкт-Петербург. Дворцовая площадь». Ручная работа: крылатые богини, возносящие лавры к Александрийской колонне, будь они отштампованы машиной, растеряли бы всю свою воздушность. Эта чашка - подарок: сестра моего друга работает художником Императорского фарфорового завода, старейшего в России (основан в 1744 году) и третьего по возрасту в Европе.

Под кофе из петербургской чашки о Питере писать легко. Несложный расчет показывает, что за время работы (этот текст в блоге - сороковой по счету) я высадил не меньше сотни порций, тем самым почти выполнив полугодовую российскую норму. Оказывается, среднедушевое потребление кофе в России уже достигло 240 условных чашек (из расчета по 8 граммов зернового кофе) в год. Но мы все равно остаемся чайной страной: ежегодно россиянин выпивает не менее 600 чашек чая. Но это другой россиянин, не я.

Оба главных безалкогольных напитка стали известны в России почти одновременно. «Китайскую травку» впервые привез в Дальнего Востока к русскому двору в 1638 году боярин Василий Старков. Вскоре лекарь Самюэль Коллинс прописал царю Алексею Михайловичу такой рецепт: «Вареное кофе персиянами и турками знаемое… изрядное лекарство против надмений, насморков и главоболений». Монарх выздоровел, но лекарство русским не понравилось. Когда Петр I решил ввести на родине и кофейный заграничный этикет, к которому приобщился в Голландии, то натолкнулся на сильное сопротивление подданных; никто не желал пить «сироп из сажи».



В ту пору кофейные дома считались европейской повседневностью. Кофе привезли в христианский мир в XII веке с Аравийского полуострова, где, кстати, расположен порт Моха (Мокка), давший название знаменитому кофейному сорту и популярной у советских детей конфете. Модным напиток стал не сразу: ни рыцарям-крестоносцам, ни венецианским купцам не удалось закрепить традицию. Первая (из известных) специализированная кофейная лавка на европейской территории, в ту пору стопроцентно восточной, возникла в 1475 году в покоренном турками Константинополе и называлась «Кива-хан». В Стамбуле же появилась первая публичная кофейня. В 1645 году открылась первая кофейня в Италии, через пять лет – в Англии, в 1680-е годы в кофейный круг вошли Париж и Вена.

Россия отстала на полстолетия: первый «кофе-гаус» в Петербурге появился в 1740 году. Вот туда-то, наверное, и поступили первые сервизы из Императорского фарфорового завода, с такими же, как теперь у меня, крылатыми богинями на чашечных бочках. Однако еще несколько десятилетий русский кофе слыл только императорским баловством и чисто петербургской забавой. Москва долго не сдавалась, берегла честь самоварной столицы, хотя чай, как ни странно, обходился подороже кофе: караванный путь из Пекина занимал более года. В столице невысоким оставался и спрос: в начале XIX века в Петербурге работал только один специализированный магазин, а в Москве число чайных лавок приближалось к сотне. Вот тогда-то и родилось неразрешимое ценностное противоречие между питерцами и москвичами: первые разливали чай в большие чашки, а вторые предпочитали пользоваться стаканами.

К концу екатерининской эпохи знатные петербуржцы приучили себя начинать день с кофе: «А я, проспавши до полудни, \ Курю табак и кофе пью», - написал в 1782 году в стихотворении «Фелица» Гавриил Державин. Крепкий густой кофе по-турецки подавали в маленьких чашках, запивали холодной водой. Рассказывая в письме к дочери о визите к Татищевым, княгиня Наталья Петровна Голицына заметила: «Приехавши, я нашла диван с двумя подушками, скамеечку для ног, а после кофе мне как всегда был подан стакан воды». Но обязательным развлечением на балах и приемах кофе стал лишь после победы над Наполеоном: русские офицеры привезли из Парижа не только пристрастие к свободе и коньяку. Забавно, что правильно готовить кофе в России научились не сразу: одну и ту же кофейную массу заваривали снова и снова; считалось, что так напиток получается ароматнее и гуще. Это убеждение до сих пор разделяют сотрудники вокзальных буфетов.

Наконец барская мода стала народной привычкой: в богатых домах прислуге кроме жалования полагалось ещё и «кофейное довольство», фунт или два зерен. Самой знаменитой кофейней той поры считается кондитерская Вольфа и Беранже, в доме номер 18 по Невскому проспекту, на пересечении с Мойкой. Мощное здание с помпезным портиком и лоджиями принадлежало купцу Кондрату Котомину. Любой экскурсовод подтвердит вам, что в заведении В&Б часто бывали не только декабристы и друг Пушкина Константин Данзас, но и сам Александр Сергеевич. Как только услышите об этом – делайте постное лицо: 27 января 1837 года, «за час до роковой дуэли», поэт отсюда отправился на Черную речку. Кофе, правда, Пушкин напоследок не пил, взял стакан воды или лимонада (Данзас точно не запомнил). Теперь в знаменитом доме - пафосное кафе «Литературное». О значимости этого святого для русской словесности места вы можете судить по уровню цен, но не открывать же в памятном здании «Кофе-хауз» или «Идеальную чашку»…

Статистика, как верно сказано в фильме «Берегись автомобиля», знает все. Ученые вычислили, что в год человечество выпивает более четырехсот миллиардов чашек кофе. Так что имейте в виду: за те пять минут, которые заняло у вас чтение этого текста, в мире успели сварить по крайней мере три миллиона восемьсот тысяч чашек.

Через неделю читайте в моем блоге: Петербургское cinema

кроссовки 1

Византийский мираж

Победы русского оружия над турками итальянский архитектор увековечил в мраморных обелисках. Но владычицей Балкан, как сулил Вольтер, Екатерина II не стала. Византийская слава превратилась в русский мираж.
 

             Простой математический расчет показывает, что ни с кем в своей истории Россия не воевала так яростно и так долго, как с Турцией. Серьезное противостояние открылось во второй половине XV века, после взятия султанским войском Константинополя и установления зависимости Крымского ханства от Османской империи. Со времен Крымского похода князя Голицына и Азовских походов Петра I до кончины обеих империй Россия воевала со своим южным соседом десять раз. В течение двух с половиной столетий в среднем один год из каждых пяти выпадал на войну с басурманами. Самой продолжительной в этой кровавой череде поражений и побед оказалась Первая Турецкая война Екатерины II 1768-1774 годов, по итогам которой под власть Петербурга попали часть Причерноморья и Северного Кавказа; вскоре был присоединен и Крым.

            Екатерина II была гордой и властной императрицей. Она хотела большего – выгнать турок со всего Балканского полуострова и короноваться в Константинополе. Это же обещал Екатерине ее льстивый парижский корреспондент. Вольтер тогда писал в Петербург: «Если турки начнут с Вами войну, madame, их постигнет участь, которую предначертал Петр Великий, имевший в виду сделать Константинополь столицей Русской империи. Эти варвары заслуживают быть наказанными героиней за недостаток почтения, проявленный по отношению к дамам». Оптимизм философа казался оправданным: компания шла успешно, армии Петра Румянцева громили турок на суше, а Средиземноморская эскадра Алексея Орлова отличалась в Эгейском море и у берегов Мореи (Пелопоннеса). Пока русские солдаты и моряки воевали турка, забавой царицы стало устройство огромного парка в Царскосельской резиденции. «Регулярные сады» по французской манере ей надоели, в моду и тогда вошла природная естественность. Архитектора Василия Неелова отправили набираться паркового опыта в Англию, а для строительства памятников Славы, символизирующих победы русского оружия, пригодился бывший в милости у Екатерины итальянский зодчий Антонио Ринальди. «Когда война сия продолжится, то Царскосельский мой сад будет похож на игрушечку, - обещала Екатерина Вольтеру, - После каждого воинского деяния воздвигается в нем приличный памятник».
 Чесменская колонна

Пяток таких «приличных памятников», по форме - дневнеегипетских обелисков, архитектор Ринальди разбросал по полянам и аллеям Екатерининского парка. Устроителю пейзажа, коллеге Неелову, велели придать береговой линии Большого пруда сходство с абрисом Эгейского моря. Главный монумент в ознаменование победы в Чесменской бухте Ринальди установил на воде, между двумя насыпными островами. Двадцатипятиметровая мраморная дорическая колонна по римской традиции украшена рострами («носами» трофейных кораблей) и увенчана бронзовой фигурой хищного орла, держащего в когтях полумесяц. На пьедестале другой ростральной колонны, Морейской, высечена надпись, которую принято с той поры считать девизом нашей доблести: «Войска российские… не спрашивали, многочислен ли неприятель, но где он?» В ознаменование покорения Тавриды за оградой парка, у Дома призрения увечных воинов, поднята двадцатиметровая Крымская колонна, а между Подкапризовой дорогой и Рамповой аллеей Ринальди поставил «Кагула памятник надменный» - изящный, как штык, обелиск в память о русской виктории у молдавской реки. Еще один Чесменский обелиск исполнительный итальянец соорудил в другом царском пригороде, в Гатчине.

Новые «игрушечки» понравилась и императрице, и придворным. Обелиски стали пышно называть «пантеоном русской славы». Не менее пышное будущее рисовали Екатерине придворные стихотворцы. Вот ода на «турецкие победы» Василия Майкова:     

Подателей Вселенной света

Екатерина просветит,

Изгонит чтущих Магомета

И паки греков утвердит.

Науки падши там восстанут,

Невежды гордые увянут,

Как листвия в осенни дни,

Не будет Греции примера;

Одна с Россиею в ней вера,

Законы будут с ней одни.

Но «подлинной гречанкой», как сулил своей «героине» Вольтер, Екатерина не стала. Византийская слава превратилась в русский мираж. Турция в очередной раз была ненадолго усмирена (новую войну Стамбул объявил через 13 лет), а вот средиземноморская экспедиция, невзирая на морские победы и мраморные обелиски, результата не принесла. Русские бросили восставших греков на произвол судьбы, за что самих православных братьев и винили. Граф Орлов доносил: «Здешние народы льстивы, обманчивы, непостоянны, дерзки и трусливы, лакомы к деньгам. Легковерие и ветреность, трепет от имени турок суть не из последних также качеств наших единоверцев. Сии-то суть причины, которые отнимают надежду произвесть какое-нибудь в них к их общему благу сооруженное положение».

Но планы возродить в Морее под российским скипетром античные традиции в Петербурге не угасли. Вскоре новый фаворит Екатерины светлейший князь Потемкин представил своей патронессе «греческий проект», опять предполагавший уничтожить Турцию и основать новое византийское царство. И хотя в Екатерининском парке нашлось бы еще место для «приличных памятников», новые обелиски там не появились. Может, потому, что ко времени новой войны с турками архитектор Ринальди, тридцать лет верно прослуживший царскому величию, уже вернулся в Рим.

Читайте в моем блоге через неделю: Имперский Петербург - сравнение с Веной.

 

кроссовки 1

Сладкие муки мечтателей

Два с лишним века человечество пыталось приспособить воздушный шар для практических потребностей, но польза всегда оказывалась несоразмерной с затратами и опасностями. В конце концов воздушный шар оставили в покое - как приятный пустячок, диковинный небесный цветок, посредник между человеком и ветром. Но взмыть в небо над Петербургом может каждый. 
 
            «Воздушный шар кого хочешь может утешить, - сказал Пятачку медвежонок Винни-Пух, - Если шар будет зеленый, все подумают, что это зеленый листок. А если шар будет синий, он будет похож на кусочек неба». Те, кто остаются на земле, с Винни-Пухом вряд ли согласятся: воздушный шар не похож на кусочек неба. Он похож на воздушный шар. Полетать на этой игрушке можно над многими городами, можно и над окраинами Петербурга, правда, для многих романтиков удовольствие окажется чрезмерно дорогим. Но поверьте моему опыту: полет на воздушном шаре – незабываемое приключение. Раньше отправиться в такое путешествие можно было не только из петербургской зеленой зоны, но и с центральной, чуть ли не Дворцовой или Исаакиевской, площади. Потом посчитали, что летать над городскими кварталами опасно. Теперь желающие могут подняться – строго вертикально – над пляжем у Петропавловской крепости. Решайте, стоит ли эта дивная панорама Петербурга с высоты полета птицы и воздушного шара шестисот рублей в минуту. 
 Плетеная гондола тесна, в ней, заставленной баллонами со сжиженным пропаном, едва развернуться троим пассажирам. Стоишь, высовываясь по пояс, чтобы рассмотреть уходящую из-под ног твердь. Воздушное впечатление из детства, из детского сна: плавный, бесшумный, неспешный полет. Пока капитан не включит рацию и газовую горелку. Воздушный шар – штука красивая, но весьма строптивая. Легким и подвижным он кажется только со стороны. На команды пилота шар реагирует с замедлением, воздух в куполе от газовой горелки нагревается не сразу. Капитан открывает вентиль, но по инерции гондола движется вперед и вниз, и только через десяток секунд нехотя начинает подниматься. Если нет ветра, только движение по вертикали и возможно: опускаясь-поднимаясь, ловишь воздушный поток.
Летишь, и убеждаешься: магия шара заключается в его практической никчемности. Два с лишним века человечество, как могло, пыталось приспособить воздушный шар для практических потребностей, но извлеченная польза неизменно оказывалась несоразмерной с затратами и опасностями. И воздушный шар оставили в покое как приятный пустячок, диковинный небесный цветок, посредник между человеком, небом и ветром.
В России наступление воздухоплавательной эпохи (первый в мире полет, напомню, совершили в 1783 году под Парижем барон де Розье и маркиз д'Арланд) встретили указом о запрете. Узнав о французских шелковых шарах с жаровнями, разогревавшими воздух, и представив, что может случиться, если эти шары начнут падать на деревянные города, осторожная Екатерина II подписала указ, под страхом штрафа «учиняющий запрещение» полетов с марта по декабрь, а запускать аэростат зимой никто не решался. Русская императрица притормозила время на двадцать лет. В 1802 году, уже при Александре I, итальянский профессор Черни организовал в Петербурге подписку на строительство воздушного шара; как плату за входные билеты собрали 1735 рублей. Шар построили, но профессор вдруг умер и полет не состоялся. Тогда в Петербург прибыл модный парижский воздухоплаватель Андре-Жак Гарнерен. 20 июня 1803 года он вместе с женой Элизой совершил полет из сада Кадетского корпуса на Васильевском острове до кромки леса на Малой Охте - в присутствии царской семьи и большого количества зрителей, каждый из которых не пожалел за диковинное зрелище два рубля серебром. Это был первый официально зарегистрированный полет человека в России. Спустя два месяца Гарнерен взял в корзину пожилого генерала Сергея Львова, который стал первым русским летчиком, однако не выдал императору положительного заключения о применении воздушных шаров в военном деле. Собственно, с той поры в Питере и началось…
Воздушный шар – понятие не реалистическое, а романтическое. Долгие годы законодателями моды оставались французы, которых лишь в эпоху жестких управляемых воздушных конструкций – дирижаблей в небе потеснили немцы. Воздухоплавание десятилетиями оставалось делом личным, интимным. Монгольфьер, Цеппелин – все имена собственные. Поэтому, думаю, гигантский дирижабль «Гинденбург», венец технической мысли, сгорел в 1937 году не случайно. Это был Божий промысел: нельзя тиражировать романтику. Эпоха практичных дирижаблей кончилась пожаром, символом трагедии. Небесные парусники оказались долговечнее небесных крейсеров, но сохранили их не для пользы, а для забавы. 
Искусство превратило воздушный шар в сладкую муку мечтателей. На странице и в кадре он появляется в основном как приспособление для неудачников: чтобы лопнуть, рухнуть, оторваться и улететь, загореться и не взлететь. Жюль Верн превратил в воздухоплавателей многих персонажей своих книг. Федор Хитрук влепил парящему у пчелиного улья Винни-Пуху пробкой под зад. Символом попыток России взлететь стал дымный пузырь из звериных шкур в «Андрее Рублеве» Тарковского. Даже коротыша Незнайку и его друзей безжалостный Николай Носов обрек на крушение. Но литература и кино только копируют жизнь. Пионер воздухоплавания Пилат де Розье погиб через два года после своего триумфа, его шар лопнул над Ла-Маншем. Российское воздухоплавание понесло первую потерю в 1847 году: шар петербургского пилота Александра Леде унесло в Ладожское озеро. «Полеты на воздушных шарах до сих пор остаются великим вызовом, брошенным природой человечеству», - заявил несколько лет назад австралийский пилот Джон Уоллингтон. Он прав, ведь воздушный шар – лишь увеличенная копия мыльного пузыря, пусть и превосходящая его по прочности.
 
Через неделю: Петербургские денди

Полезные ссылки:
Полеты на воздушных шарах над окрестностями Петербурга:http://petersburg-tour.ru/?part=vip&subsectionid=186 http://www.rusadventures.ru/offers/1342.aspx
кроссовки 1

Карильон, или История русской гордости

Дальше все было как в старой телепередаче «Советский Союз глазами зарубежных гостей»: чудак-иностранец влюбился в чужой город, изучил русский язык, нашел себе русскую жену и решил восстановить старый карильон, благо на звоннице Петропавловского собора сохранилось несколько колоколов XVIII века.

Малиновый звон раздается над Петропавловской крепостью по субботам и воскресеньям. Это звучит карильон, инструмент из специально подобранных и настроенных колоколов. В карильоне средней звонницы собора Святого Петра и Павла - 51 колокол общим весом пятнадцать тонн; колокола настроены в диапазоне четырех октав. В городе ежегодно проводится музыкальный фестиваль «Петербургский карильон», чем петербуржцы гордятся: где еще такую диковинку встретишь! В Москве, например, карильонов вообще нет; инструмент Михайловского Златоверхого собора в Киеве хоть и исполняет народную песню Гей, наливаймо повнiї чашї, остается новоделом, о котором не сложить старинного предания.

А у русской гордости – многовековая история. Однажды Петр I отправился в свои любимые Нидерланды. Во фламандском городе Мехелен (по-французски - Малин) царя привел в восторг малиновый колокольный звон. Карильон считается народным фламандским инструментом, и главный «оркестр колоколов» с XV века находится как раз в Мехелене, на звоннице собора Святого Ромбольта, мне как-то доводилось его слышать. Мехелен-Малин – мировая столица карильонной музыки; здесь проводят крупнейший международный конкурс карильонеров «Королева Фабиола», здесь проходят самые представительные колокольные фестивали и конференции, посвященные теоретическим проблемам карильонного искусства.

Петр решил и эту европейскую моду внедрить в русский культурный оборот: в 1720 году царь заказал в Голландии карильон с 35 колоколами за огромную для того времени сумму в 45 тысяч рублей. В ту пору европейские города гордились карильонами как орденами, иметь свой «колокольный оркестр» считалось столь же престижным, как теперь пригласить на корпоративную вечеринку рок-группу Deep Purple. Петровское предприятие оказалось долгим, и царь русский карильон так и не услышал: инструмент изготавливали, доставляли, устанавливали в Петропавловской крепости четверть века. Когда жители новой столицы наконец подивились малиновому звону, выяснилось, что дорогой иностранной игрушке прижиться в России будет трудно. Может, потому, что православная колокольная традиция основана не на мелодии, а на ритме. К тому же, вмешалась стихия: в 1756 году случился пожар, уничтоживший инструмент, и новый карильон появился в Петербурге только через два десятилетия, по велению императрицы Елизаветы Петровны.

Мастеров диковинной музыки в России не хватало; инструмент нуждался в постоянном уходе, следили на ним неаккуратно. Карильон пришел в негодность; ремонтировали плохо, клавиатуру выбросили, вместо нее устроили механический бой. Колокола исполняли мелодии «Коль славен наш Господь в Сионе» и «Боже, царя храни!» Пролетарская революция, конечно, положила конец этому безобразию. О карильоне забыли, один из колоколов даже оказался в оркестре Малого оперного театра.

Ну и обходились в советской жизни без малинового звона, пока в 1991году в Ленинград не приехал турист из Мехелена, директор Королевской школы игры на карильоне и директор Международного Института колокольного искусства (есть и такой) Йо Хаазен. Дальше все было как в старой телепередаче «Советский Союз глазами зарубежных гостей»: чудак-иностранец влюбился в чужой город, изучил русский язык, нашел себе русскую жену и решил восстановить старый карильон, благо на звоннице Петропавловского собора сохранилось несколько колоколов XVIII века. Питерская газета написала: «Йо Хаазен понял, что просто обязан добиться, чтобы над Петропавловской крепостью вновь зазвучал малиновый звон». Дирекция музея Истории Петербурга оценила ситуацию и решила, что будет дешевле построить новый инструмент. Так не проблема: Хаазен отыскал 350 спонсоров (в том числе в бельгийской королевской фамилии), собрал несколько сотен тысяч долларов, позаботился об отливке колоколов, установке сложного инструмента, организовал в Петербурге класс игры на карильоне, принялся давать уроки мастерства… Свершилось: с 2001 года на старом-новом Петропавловском карильоне исполняется и оригинальная музыка барокко, и романтические произведения XIX столетия, и современные, иногда даже джазовые, мелодии. На колокольне собора святых Петра и Павла стало три уровня звона: новый карильон, 18 сохранившихся колоколов старого голландского карильона XVIII века (они звучат как куранты) и православная звонница из 22-х колоколов.

Ну а мы, как говорится, будем петербуржским карильоном и своей страной гордиться. Ведь, конечно, не только в благородстве чудесного Йо Хаазена дело: Россия – загадочная земля, которая испокон веку привлекает бескорыстных чужестранных энтузиастов. Таким притяжением вряд ли кто другой может похвастаться. Колокола киевского карильона, например, за украинские бюджетные деньги отливали на местных заводах, а в Петербурге – настоящая фламандская экзотика забесплатно! Уникальный инструмент, одно только эхо (каждый колокол настроен на определенную тональность) от взятой ноты длится более 30 секунд. Настраивают карильоны по звуку скрипки; играют как на органе, на клавиатуре для рук и для ног. Звучащее тело - неподвижный колокол, в который ударяет подвешенный изнутри язык, подведенный к колокольной юбке для легкости управления. На таком чудо-инструменте можно исполнять необыкновенные концерты, хоть русских народных мелодий, хоть классики, хоть духовной музыки. При необходимости можно с малинкою отзвонить даже государственный гимн.

Читайте в моем Блоге на следующей неделе: Полет на воздушном шаре

кроссовки 1

Тройка, семерка, дама!

Лучшим картежником среди великих русских писателей был Николай Некрасов, сделавший на игре значительное состояние. Пушкину, наоборот, в картах не везло; однажды крупный проигрыш едва не расстроил его помолвку. Оба состояли членами петербургского Английского клуба.

            Согласно литературному анекдоту, появлению пушкинской «Пиковой дамы» мир отчасти обязан тому обстоятельству, что в 1830 году Александр Сергеевич проигрался в карты серпуховскому помещику Василию Огонь-Догановскому. Огромный по тем временам долг в 25 тысяч рублей, который едва не расстроил помолвку поэта с Натальей Гончаровой, Пушкин выплачивал в рассрочку. Осенью 1833 года в Болдино, еще должником, Пушкин сочинил повесть о расчетливом инженере Германне, которого погубила азартная игра - но сам играть не перестал. Английский путешественник Томас Рэйкс оставил такие воспоминания: «Встретил у барона Реханзена русского Байрона - Пушкина. Я не заметил ничего особенного в этой личности и в его манерах. Единственное примечательное выражение, которое вырвалось у него во время вечера, было такое: «Я бы предпочёл умереть, чем не играть». 

Фото из спектакля "Пиковая дама"

В своих предпочтениях Пушкин был не одинок. В дореволюционном русском обществе карточная игра являлась важным способом социальной связи, по выражению Юрия Лотмана, «своеобразной моделью жизни». Историк Василий Ключевский писал: «Карты спасали придворное общежитие: другого примиряющего интереса не было». Почти в равной степени карточной страсти были подвержены все русские сословия, с той только разницей, что для дворян игра еще и кодифицировала представления о доблести и чести. Любопытно, что сущность всех запрещенных в России в ту пору «азартных» игр – квинтича (21 очко), баккары, банка (он же «фараон», в котором специализировался Германн), макао, экарте - заключалась не в способностях играющих выстраивать комбинации, а в раскладе карт. Над умением довлел принцип: «повезет - не повезет». Это только пушкинский герой не надеялся на случай. Германн - инженер с холодным умом, в сознании которого сталкиваются расчет и азарт, - за зеленое сукно садился лишь для игры наверняка: «Игра занимает меня сильно, но я не в состоянии жертвовать необходимым в надежде приобрести излишнее». Так, наверное, рассуждали многие. Но многим ли таким везло?

Неуплата карточного долга в дворянской России воспринималась «как унижение куда более страшное, чем разжалование в рядовые». Через эту норму не мог перешагнуть ни один игрок в любом собрании, клубе или салоне, в трактире или кружке. Отсюда и ставки на деревни, пожитки, крепостных девок, борзых собак, породистых лошадей. Есть свидетельства о том, что Пушкин однажды поставил на кон неопубликованную еще главу из «Евгения Онегина» (это были приличные деньги, поэту платили по два с половиной рубля ассигнациями за строку), однако ему повезло: в следующей талье (партии) он «взял» пару дуэльных пистолетов, а потом отыграл и рукопись. За четверть века до этого, в 1802 году, при дворе нашумела история князя Александра Голицына. Этот знаменитый картежник и мот проиграл свою жену, урожденную княгиню Марию Вяземскую - такому же, как и он сам, светскому шалопаю, графу Льву Разумовскому. 
          В петербургском Английском клубе фамилии тех, кто не вернул долг в срок, записывали на специальной черной доске, и упоминание в этом списке считалось оскорбительным. Основанный в Петербурге в 1780 году Английский клуб стал первым закрытым обществом (фактически нелегальным игорным домом); членство в нем считалось достойным украшением дворянского титула. Поначалу Английский клуб занимал дом Кюзеля (Малая Морская улица, дом 17). Кстати, совсем неподалеку, через Гороховую, Пушкин поселил «пиковую даму», прототипом которой молва сочла почтенную фрейлину Наталью Петровну Голицыну. Своего «обидчика» Огонь-Догановского Пушкин в повести вывел в образе Чекалинского, «проведшего весь век за картами и выигравшего миллионы».


          Английский клуб в пушкинские времена располагался на набережной Мойки, сначала в доме 58, потом – в доме 64; оба эти здания не сохранились. Членами клуба состояли всего несколько сотен человек, сливки общества, список «кандидатов» был в несколько раз длиннее. В
XIX веке мании карточной игры не минули многие блестящие представители русской словесности, почти все они – завсегдатаи Английского клуба. По-крупному банковали и понтировали Державин и Карамзин, Жуковский и Крылов, картами баловались и Толстой, и Лермонтов, и любитель бильярда Тургенев. Достоевского фактически сожрала страсть к игре, хотя картам он предпочитал рулетку. «Главным обстоятельством, неблагоприятно повлиявшим на здоровье Салтыкова-Щедрина, была беспутная жизнь, которую он вел во время ссылки в Вятке, - писал современник, - Карты и вино, обыкновенное препровождение в провинции, оставили на нем неизгладимые следы».

Лучшим картежником среди светочей русской литературы, по всей видимости, был народный заступник и революционный демократ Николай Некрасов, утверждавший, что играет, «чтобы притупить нервы». Некрасов сделал в Английском клубе значительное состояние, на карточные деньги он издавал свой знаменитый петербургский журнал «Современник». В мемуарах юриста Анатолия Кони есть интересные воспоминания о разговоре автора с Некрасовым: тот раскрыл «психологию человека, одержимого страстью к игре, непреодолимо влекущею его на борьбу между счастьем и опытом, увлечением и выдержкой. запальчивостью и хладнокровием, где главную роль играет не приобретение, а сознание превосходства и упоение победы».

            Снова листаем Пушкина: «Чекалинский стал метать, руки его тряслись. Направо легла дама, налево туз. «Туз выиграл!» - сказал Германн и открыл свою карту. «Дама ваша убита», - сказал ласково Чекалинский»… 

Читайте через неделю: Питер и смерть

кроссовки 1

Парадный проспект

Если Невский – улица, соразмерная человеку, а не величию его замыслов, то Московский проспект – символ социалистического Ленинграда, города, в котором гражданин был бессилен перед государством. Переустройство русской жизни в советскую требовало новой архитектуры. Переустройство свершилось. Сколько камня. Сколько пафоса. Сколько гордости.

Московский проспект

Московский тракт возник в Петербурге одновременно с Невским проспектом, и однажды едва не победил его. Первый участок дороги на Москву проложили от Сенной площади до местечка Саарская мыза, где останавливался по пути из одной столицы в другую Петр I. По Саарской першпективе кому ни попадя ездить не разрешали, дорога служила благородным людям и потому поддерживалась в хорошем состоянии. На тогдашней окраине города, у Московской заставы, селилась беднота, на устроенный по соседству с трактом Скотопригонный двор водили на убой домашних животных, и, получив громкое название Царскосельский, проспект императорских очей не радовал. Постепенно соседние кварталы застраивались доходными домами и казенными зданиями, в середине XIX века тракт замостили, превратив его в первое отечественное междугороднее шоссе, а вдоль обочин дороги посадили молодые липы. Когда грянула Октябрьская революция, сюда решили перенести центр миллионного города. 

Невский проспект

В 1935 году Ленсовет утвердил Генеральный план развития, согласно которому нынешний Московский проспект (тогда он именовался Международным) стал главной планировочной осью южных кварталов. Торжественную тональность архитектуре проспекта задали много раньше: в Царское Село и Москву проезжали государи-императоры с иностранными гостями, по тракту на сражения маршировали войска, и взорам должны были открываться не столько нарядные, сколько победительные постройки. Таковы, например, Триумфальные ворота (в свое время - самое большое в мире сооружение из сборного чугуна), построенные в 1830-е как раз по таким победоносным поводам, после окончания войн с Турцией и Персией и подавления польского восстания. Через столетие ворота стали мешать, поскольку громадное переустройство русской жизни в советскую требовало переустройства города. В 1936 году ворота разобрали, намереваясь перенести в соседний парк. А еще на пару километров южнее разбили гигантскую (самую большую в городе) площадь, на которой так удобно проводить военные парады и массовые демонстрации, а рядом возвели циклопическое (самое большое в стране) административное здание Дома Советов в стиле нового классицизма, украшенное портиком, гербом и скульптурной группой на тему соцстроительства. Довести амбициозный проект до конца помешала война, а после Победы политические настроения снова поменялись. Советских и партийных руководителей Ленинграда расстреляли как шпионов и врагов народа. Новый Генеральный план оставил главной улицей города Невский проспект, Дом Советов ни дня не использовался по назначению, в тысяче его помещений расположилось оборонное предприятие «Ленинец», теперь их сдают под офисы. 

Московские ворота

Московские Триумфальные ворота собрали заново, к уже существующим громадам зданий добавили новых. Как на Ленинградском проспекте в Москве, как на Крещатике в Киеве, здесь восторжествовал сталинский ампир. Думаю, таких широких улиц с такой ясной идеологической концепцией немного во всем бывшем СССР. Советская империя обрушилась на ленинградцев десятками тысяч каменных тонн, огромными домами-пауками, прославлявшими величие родины и ее вождей. В 1950 году прежнее Московское шоссе и Международный проспект объединили в десятикилометровую магистраль и назвали именем товарища Сталина. Название продержалось шесть лет. Но дух Московского проспекта, мне кажется, и сейчас все тот же: это государственная улица со всеми признаками индустриального, военного, политического величия теперь уже не существующей страны: машиностроительный завод и станция метро «Электросила», Технологический институт, Парк Победы, никому не нужный Дом Советов, наконец, величественный многофигурный Мемориал героическим защитникам Ленинграда. Здесь, на нынешней площади Победы, главным фасадом к проспекту, двести лет назад стоял путевой дворец, построенный Бартоломео Растрелли для императрицы Елизаветы Петровны. Но к парадной площади дворец оказался торцом, и его снесли. Авторам мемориала в 1978 году присуждена Ленинская премия. 
Сколько камня. Сколько пафоса. Сколько гордости.

 Дом советов Тогда Сейчас

Если Невский – это визитная карточка Петербурга, улица, больше соразмерная человеку, чем величию его замыслов, то Московский проспект – один из символов социалистического Ленинграда, города, в котором человек был безоговорочно подчинен государству. Еще двадцать лет назад об этом проспекте писали так: «Поистине символичны названия площадей, которыми он начинается и завершается: площадь Мира и площадь Победы. Они говорят и о миролюбии советского народа, и о его умении защищать свою социалистическую Отчизну с оружием в руках». Площадь Мира в новой России переименовали обратно в Сенную, однако нарядный храм Спаса на площадь уже не вернуть – его взорвали в 1961 году, очевидно, тоже во имя дела мира. Едва устоял на проспекте под натиском времени и власти Воскресенский Новодевичий монастырь; монастырское кладбище уцелело лишь потому, что здесь похоронены родители Надежды Крупской, а вовсе не из-за могил художника Врубеля, врача Боткина, поэтов Майкова, Тютчева и Некрасова, шахматиста Чигорина. Гранитные-бронзовые монументы вдоль Московского проспекта формируют обычный советский смысловой ряд: Плеханов, Менделеев, Чернышевский, Ленин. И не удивительно, ведь Московский проспект – не просто десять километров шоссе. Это пространственный памятник ощущению государства, которое общее всегда делает важнее частного, а общественное всегда ставит выше личного.

Через неделю читайте в моем блоге: "Буддисты Петербурга"

Полезные ссылки:
1. www.rinaldi.ru: мини-отели в центре С-Петербурга (номер за 2 - 4 т.р.)
2. www.antoniohouse.ru:  хостел в центре С-Петербурга (место за 500-700р.)

кроссовки 1

Меню Александра Дюма

Александр Дюма придирчиво относился к русской кухне. Его кулинарные рецепты, собранные в том числе и во время путешествий знаменитого писателя в Петербург, по Волге и Кавказу, знатоки ценят не меньше "Трех мушкетеров" и "Графа Монте-Кристо". Быть может, и в петербургских ресторанах вскоре появится «меню Александра Дюма». 


Ресторан "Самсон"

Мировое господство французской кухне, как верно заметил в «Гении места» Петр Вайль, обеспечила революция 1789 года, «отправившая в эмиграцию аристократов вместе с их поварами». Именно в ту пору началось всемирное гастрономическое перемещение из центра в провинции, ведь первые рестораны - в современном понимании этого термина - тоже появились во Франции. В самом старом из существующих до сих пор, парижском Le Procope - его открыл в 1686 году сицилианец Франческо Прокопио деи Кольтелли – доводилось ужинать и мне. К началу XIX века французские кулинарные идеи распространились на восток Европы. Первый в России ресторан открылся в Петербурге в 1805 году, это был «ресторасьон», состоявший в Офицерской улице в отеле «Дю Нор». Его посетителям предлагался «хороший обеденный стол, карточные столы для позволенных игр, лучшие вина, мороженое и прохладительные напитки». В 1835 году утверждены «Положения о трактирных заведениях и местах для продажи напитков в С.-Петербурге»: городу предписывалось иметь «рестораций 24, кофейных домов 46, трактиров 40, харчевен 50». Поначалу бывать в «ресторасьонах» «благородно рожденным» людям не рекомендовалось, но затем нравы смягчились: «Юноше в первый раз от роду обедать в ресторане равняется первому выезду в собрание шестнадцатилетней барышни, танцевавшей до того в танцклассах под фортепиано». 
 
Le Procope

К числу первоклассных петербургских ресторанов в начале XIX века относилось заведение французского повара Пьера Талона в доме на углу Невского и Большой Морской, принадлежавшем хлебному купцу Андрею Косиковскому. Память о той славе сохранила поэтическая классика:

В Талон помчался: он уверен,
Что там уж ждет его Каверин.
Вошел: и пробка в потолок.
Вина кометы брызнул ток.

Друг Евгения Онегина Петр Каверин в настоящей жизни был приятелем Александра Пушкина и Александра Грибоедова, гусаром, участником заграничных походов русской армии. В 1825 году месье Талон уехал из Петербурга, передав ресторан новому владельцу, месье Фелье. Пушкин столовался и у него, часто заказывал обеды на дом. На Мойку, 12, из ресторана Фелье 10 февраля 1837 года привезли трагический паштет: Пушкин успел его заказать, но не успел отведать. 

Россия, быть может, не подарила миру великих поваров и изобретательных рестораторов, зато прославилась выдающимися едоками. Старый анекдот гласит, что баснописец Иван Крылов, о чревоугодии которого рассказывали легенды, скончался на самом деле не от воспаления легких, а от обжорства. Другой знаменитый гурман, граф Александр Строганов, проел - не прокутил, не пропил, а проел! - громадное состояние и тридцать тысяч крепостных. Петербург, взращивая своих гурманов, охотно принимал и чужих. Летом 1858 года в российской столице радушно встретили Александра Дюма, которого сопровождала не только слава талантливого писателя, но и репутация знатока кулинарии. В Петербурге Дюма (кстати, автор запрещенного в ту пору в России романа «Учитель фехтования» о восстании декабристов), провел полтора месяца, вращаясь в свете и литературных кругах и превратившись, по меткому выражению современника, «во льва настоящей минуты». В обширных заметках «Впечатления путешественника в России» Дюма рассказывает помимо прочего об обеде в петергофском ресторане «Самсон», куда его привез писатель Дмитрий Григорович. Этот ресторан в придорожной гостинице, открытой в 1839 году напротив ворот в летний императорский дворец, в ту пору был модным местом дружеских пирушек столичной знати. 

Ресторан "Самсон"

Француз Дюма придирчиво отнесся к русской кухне («убежден, что затрагиваю больное место русских, но истина прежде всего»). В «Самсоне» он отказался от стерляжьей ухи, считая, что выловленная «за восемьсот верст» рыба не сохранила лучших питательных качеств, и заказал щи и бифштекс. Больше обеда именитого гостя в тот день поразило «умение русских ругаться с ласковой непринужденностью». Впрочем, путешествуя по Волге и Кавказу, писатель активно интересовался местной кухней (грузинскую он ценил выше русской), давал поварские уроки, даже варил варенье. Последним, как сказали бы сейчас, книжным проектом Дюма стал написанный им в 1870 году «Большой кулинарный словарь», объединивший сотни рецептов с занятными рассказами из истории мировой кухни.

Ресторан "Самсон", Петергоф

Я слышал, что в ресторане вновь открытой гостиницы «Самсон» в Петергофе сейчас разрабатывают «меню Александра Дюма». Интересно, что получится, ведь повара могут столкнуться с трудностями: главная кухонная ретрокнига мировой литературы вдохновляет фигурами речи и остроумными байками из жизни великих гастрономов, но морально, пожалуй, устарела. Большинство собранных Дюма рецептов - тяжелые и трудоемкие; так пировали в XIX веке. Вот, к примеру, индейка с трюфелями, рекомендованная писателю маркизом де Кюсси: «Пассеруйте трюфели с мелко нарезанным свиным салом, посыпьте специями; тушите 20 минут, затем положите внутрь индейки, которую только что забили и выпотрошили. Оставьте ее подвешенной в кладовке, через трое суток ощипайте и опалите ее и замените первые трюфели свежими, подготовленными тем же способом». Впрочем, Дюма не случайно уподоблял занятия гастронома ремеслу писателя; важнее выучки и традиции он ставил импровизацию и талант.
Через неделю читайте в моем блоге: "Выбранные места из частной переписки"

Полезные ссылки:
Ресторан гостиницы "Самсон", Петергоф: 
http://samsonhotel.ru

кроссовки 1

Петергоф. Царские праздники

После векового перерыва в Петергофе возобновляются парковые театральные вечера. Последних высоких гостей старого времени на Ольгином острове принимал российский император. Первые высокие гости новой эпохи подтянутся в это воскресенье. Будут, как прежде, огни иллюминации, музыка, фейерверк, танцы; обещано царское меню. Вновь открывается гостиница «Самсон», соизволение на устройство которой напротив своего летнего дворца дал 170 лет назад государь Николай I. В другую Россию возвращаются прежние традиции. 

Предыдущий (и, как казалось до недавнего времени, вообще последний в истории) парковый праздник в Петергофе, на Ольгином острове посередине Ольгиного пруда, состоялся в конце июля 1898 года. В тот день в Петербург по приглашению Николая II пожаловал король Румынии Кароль I. Он был вдвое старше молодого российского императора; объединенных православной верой и общей борьбой против турок Россию и Румынию связывали тем не менее настороженные политические отношения. Николаю II только-только исполнилось тридцать лет; за спиной у него уже была Ходынка, но о «кровавом воскресении» он еще и не подозревал. В конце XIX века Россия быстро развивалась, ни с кем не воевала, а потому казалось современникам сильной как никогда.

Начало летним торжествам царской фамилии в Петергофе положила в середине 1840-х годов воля другого императора, Николая I. В расцвеченных тысячами огней иллюминации Колонистском и Луговом парках под музыку оркестров и залпы фейерверков Романовы более полувека отмечали семейные праздники и принимали высокопоставленных гостей. Гуляния устраивали всегда в июле и августе, но не каждый год; все зависело от императорских хотений. Александр III, например, Петергоф не любил и всегда проводил лето в Гатчине. Воцарившись, Николай II решил было следовать традициям не отца, а прадеда: в 1897 году он приказал выстроить на Ольгином острове «воздушный» театр - в виде полуразрушенного греческого портика, для античных представлений. Волю монарха, естественно, тут же исполнили, но будущее показало, что театр использовался мало, приняв артистов и зрителей лишь дважды. Хотя Николай иногда прогуливался по Финскому заливу на яхте «Штандарт», а Петергофе император бывал нечасто, предпочитая для каникулярного времяпровождения Левадийский дворец в Крыму. Так что Кароль I оказался последней коронованным иностранцем, ставшим свидетелем блеска и роскоши парковых торжеств в Петергофе.
 Ольгин пруд

Главной декорацией сцены на Ольгином острове служили кроны тенистых деревьев и диковинные растения. Оркестровую яму скрывал от зрителей партер, устроенный из цветочных гирлянд. Амфитеатр с золочеными креслами для августейших особ освещали три электрических солнца. Русский государь и его румынский коллега прибыли к Ольгиному острову на царском катере. Ярко засветился огромный двуглавый орел, символ империи; загорелись тысячи разноцветных бенгальских огней. В тот вечер давали коронационный балет «Волшебная жемчужина» на музыку Риккардо Дриго. Как и за четыре года до этого (во время торжеств по случаю восшествия на престол), главную партию танцевала Матильда Кшесинская. В 1898-м прима Мариинского театра уже не была фавориткой Николая; их роман завершился после помолвки наследника трона с немецкой принцессой Алисой Гессенской, ставшей потом императрицей Александрой Федоровной; у Николая и Александры уже родились двое девочек.
 Матильда Кшесинская

Отсмотрев спектакль, сотни гостей отправились трапезничать. Насытившись, катались по пруду на лодках и наслаждались фейерверком. Насладившись, чаевничали. Очевидец торжеств вспоминал: «Как только сумерки окутывали землю, окрестности Ольгина острова принимали фантастический вид. Громадные лилии и звезды из разноцветных шкаликов блистали по дорожкам парка, весь берег пруда переливался линией синих лампионов. Среди пестрых переливов десятков тысяч огней, игравших как драгоценные камни, всеми цветами радуги, мягко светился сам Ольгин остров, точно жемчужина…» Первым уехал император со свитой. Остальные расходились заполночь; желающие до утра продолжали банкет в ресторане отеля «Самсон», напротив входа в Верхний парк Большого Петергофского дворца. 

   Отель "Самсон"

Помимо развлечения для избранных, царские парковые праздники в Петергофе стали частью истории русского балетного искусства. Здесь – в сложной для тех времен постановке, «на воде» - лучшие артисты императорских театров танцевали дивертисмент из балета «Наяда и рыбак», здесь состоялись премьеры балетов «Две звезды», «Сон в летнюю ночь», «Жертвы Амуру», «Приключения Пелея». Здесь звучали самые сладкие певческие голоса; здесь устраивались самые пышные костюмированные представления. Много десятилетий продолжение этой дворцово-театральной истории было немыслимым, потом стало казаться призрачным, потом - возможным, и наконец превращается в реальность. В России теперь другая империя и новая знать, хотя подчас возвышения нравов и не заметишь. На месте Колонистского парка - жилые кварталы, петровская Правленская улица, ведущая от Дворцовой площади до Ольгиного пруда, пересекается со Средней Советской. Но в петергофском соборе Петра и Павла – вновь храм Божий, а не, как четверть века назад, склад стеклотары; уцелел и отреставрирован Ольгин павильон на острове; опять открыта простоявшая всю народную власть полуруиной гостиница «Самсон». Не стало меньше и первоклассных исполнителей: ровно сто десять лет спустя на Ольгином острове – и Штраус, и Россини, и Верди. Николай Копылов, лирический баритон, поет «Куплеты Тореадора» и «Песню Никиты», балетная звезда Ирина Колесникова танцует адажио из «Лебединого озера». В ясную погоду закаты над Ольгиным прудом все так же чудесно хороши. 
Через неделю читайте в моем блоге: Меню Александра Дюма

Большая история праздничного Петергофа продолжается:
26 июля на берегу Ольгиного пруда состоится церемония открытия гостиницы «Самсон». 
Традиция петергофских парковых торжеств наконец возрождена
кроссовки 1

Петергофская княжна, королева Вюртемберга

Русская великая княжна, имя которой в Петергофе до сих пор носят живописный пруд и остров, где когда-то проходили роскошные парковые праздники, стала немецкой королевой. Этот блестящий династический брак, которому завидовала Европа, не принес красавице Ольге счастья.

 Великая княжна Ольга Николаевна, cтройная обаятельная брюнетка с тонкими чертами лица, считалась завидной невестой и одной из первых красавиц Европы. Средняя дочь русского царя Николая I и прусской принцессы Шарлотты (императрицы Александры Федоровны), живая и непосредственная Ольга получила превосходное образование, говорила на нескольких языках, ловко музицировала и танцевала, занималась живописью, интересовалась историей и даже минералогией. Именами своих двух юных дочерей сентиментальный многодетный император назвал улицу в активно строившемся в ту пору Петергофе. В советское время Ольгинской и Мариинской улице присвоили имя Дмитрия Аврова, изменившего присяге штабс-капитана царской армии, организатора обороны большевистского Петрограда от войск генерала Николая Юденича. 
    
Княжна Ольга                       Карл

Старшая дочь императора Николая, великая княжна Мария вышла замуж за принца не слишком высокого ранга, поэтому для Ольги с особой тщательностью подбирали родовитого супруга. Как и все Романовы, Ольга Николаевна была обречена на династический брак. В январе 1846 года в Палермо 23-летняя красавица-княжна познакомилась с немецким принцем Карлом, наследником престола южногерманского королевства Вюртемберг. В Петербурге эту партию сочли достойной, ведь Романовы, в венах которых текла в основном немецкая кровь, уже состояли в родстве с вюртембергскими правителями. В послепетровский век российская знать чувствовала себя за западными границами империи совершенно естественно; уж эти-то петербуржцы и москвичи по знанию искусства политеса и владению изящными манерами не уступали лондонцам и парижанам. Россия еще оставалась азиатской; российское дворянство уже стало европейским.

О браке Ольги и Карла договорились за несколько дней. Пышные свадебные торжества организовали в главной загородной резиденции Романовых, в Петергофе. Летом 1846 года придворные садовники и строители под руководством архитектора Андрея Штакеншнейдера как раз заканчивали благоустройство большого тенистого пруда в романтическом парке через дорогу от парадных ворот в Верхний сад Большого дворца. На острове посередине пруда, к которому перекинули наплавной мост, возвели изящный деревянный павильон в итальянском стиле. И пруд, и остров, и павильон назвали в честь великой княжны, которой суждено было стать немецкой принцессой и королевой - Ольгиными. Однако для нескольких тысяч представителей европейских монархических фамилий, царедворцев и вельмож, приглашенных на свадьбу, на острове не хватило бы места. 13 июля веселились в Большом Петергофском дворце. 

Ольгин пруд

Первое торжество на Ольгином пруду состоялось всего через неделю, в день ангела Марии Александровны (урожденной немецкой принцессы Марии Гессенской, жены наследника российского престола Александра) - тоже царское, тоже семейное, но масштабом поскромнее. Принцесса Ольга была не виновницей, а участницей этих гуляний на получившем ее имя острове. Июльский праздник положил начало традиции парковых торжеств, ставших частью императорского церемониала и просуществовавшей в Петергофе более полувека. Ни казенных денег, ни усилий крепостных на эти мероприятия не жалели. Гостей доставляли «через иллюминацию» к Ольгиному пруду, затем на гондолах и лодках переправляли на Ольгин и Царский острова. Театральные сцены для античных представлений и балетных дивертисментов оборудовали то на земле, то на воде. Пейзаж украшали тысячи экзотических оранжерейных растений; рядом с дубами и кленами выставляли в кадках пинии и пальмы. Газета «Северная пчела» так описывала праздник на Ольгином пруду: «Если бы вытянуть в одну прямую линию все огни роскошной иллюминации, они составили бы восемьдесят верст. Декорацией здесь служила сама природа, устранявшая всякий изысканный вымысел. Достижение поэтической цели показало, что истина, простота и натура превыше всего». После спектакля гости катались на лодках, слушали музыку, гуляли по Луговому и Колонистскому паркам; в павильонах, беседках, трельяжах устраивались трапезы и чаепития.

…Через два месяца молодые отправились из императорского Петербурга в Штутгарт, тихую столицу провинциального Вюртембергского королевства. Пятнадцать лет спустя принц Карл стал монархом. Рядом с ним больше четверти века оставалась на троне Ольга Романова. Этот успешный с политической точки зрения брак не принес русской княжне женского и материнского счастья. Карл I оказался гомосексуалистом и менял фаворита за фаворитом. Особенно скандальной вышла связь с камергером Чарльзом Вудкоком. Монарх даровал этому своему любовнику, американцу, титул барона Саважа; даже на официальных приемах они появлялись вместе, часто в одинаковых костюмах. В 1870 году бездетная королевская чета удочерила пятнадцатилетнюю княжну Веру, дочь младшего брата Ольги Николаевны, наместника Польши Константина. К тому времени девочка-подросток, с несносным характером которой ничего не смогли поделать ее родители, уже несколько лет жила в Штутгарте под опекой тетки.

Ольга Николаевна, как пишут историки, была мудрой и милосердной правительницей; она заботилась о подданных, открывала общественные школы для девочек, попечительствовала над приютами и госпиталями. Русская королева Вюртемберга умерла осенью 1892 года, ненадолго пережив беспутного венценосного супруга. Сборник ее мемуаров называется «Золотая мечта юности». Полистайте эту умную и немного грустную книгу: самыми яркими и счастливыми событиями в жизни прекрасной принцессы Ольги так и остались торжества во дворцах и парках Петергофа.

Через неделю читайте в моем блоге: Отель «Самсон» и парковые праздники в Петергофе.

кроссовки 1

Дорога на дачу: из Петербурга в Петергоф

Император Петр повелел нарезать вдоль дороги в свою летнюю резиденцию земельные участки для строительства дворянских усадеб. За без малого три столетия дорога на Петергоф неузнаваемо изменилась, но и теперь в главный петербургский пригород туристы едут королевским путем. 

           


              Стрельна
          Дачу разумно строить в часе езды от зимнего дома, не больше. Это понимали цари, короли, императоры: Версаль расположен в
17 километрах
от Лувра; от центра Берлина до виноградников Сан-Суси – 26 километров: от Петропавловской крепости до любимой дачи Петра I, дворца в Петергофе – чуть меньше тридцати. Император любил воду, поэтому повелел обустроить летнюю царскую резиденцию на берегу Финского залива. За три столетия дорога на Петергоф неузнаваемо изменилась, но и теперь в главный петербургский пригород туристы, как считается, едут королевским путем.

    
               Ораниенбаум   
             В 1722 году Петр приказал нарезать вдоль «першпективной» дороги земельные участки для строительства «приморских домов». Узкие длинные парцеллы (примерно по четыре тысячи соток) раздавали придворным, вельможам, знатным особам дворянских фамилий, иногда насильно перевезенным в новую столицу. Застройка шла медленно, осваивать невские болота мало кому нравилось, но охотников противиться воле императора нашлось еще меньше. Постепенно на чухонском берегу в парадной шеренге выросла почти сотня дач-усадеб. Соседями стали Нарышкины, Воронцовы, Вяземские, Чичерины, Трубецкие, Апраксины, позже к ним присоединились Волковы, Дашковы, Брюсы, Румянцевы, Шереметьевы, Салтыковы. Постройка особняков в элитной, как сказали бы сейчас, приморской зоне оживилась в царствование Елизаветы, а при Екатерине достигла расцвета.

В этом дворянском жилкооперативе выделялись три главных дачи -дворца - петровские Петергоф и Стрельна и меншиковский Ораниенбаум, с роскошью которых по понятным причинам никто и не думал тягаться. Финские хутора постепенно меняли названия на русские – Аутово стало Автовым, Телтнис стал Тентелевкой, Ермоева стало Емельяновкой; прислуге и крестьянам тоже нужно было где-то селиться, высаживать на огородах свежие овощи-ягоды для господ. В 1770-е годы под руководством инженер-генерала Броуэра тридцатикилометровую дорогу из Петербурга в Петергоф окончательно благоустроили. Современники сравнивали эту пригородную поездку с путешествием из Парижа в Версаль, находя не так уж много отличий и в шикарном обустройстве усадеб, и в красоте окрестностей. Вокруг особняков русских дворян разбивали тенистые сады и парки. Обер-гофмаршал Александр Нарышкин, которому достался неплохой надел в Красной Мызе, например, повелел выкопать на своих землях огромный пруд живописных очертаний с извилистыми каналами и островами. В огромном парке были разбросаны многочисленные павильоны; в одном лежали газеты для чтения, в другом стояла камера-обскура для снятия живописных видов. В оранжереях произрастали экзотические померанцевые, лимонные и лавровые деревья; выращивались ананасы, персики, абрикосы. На многочисленные праздники в Красную Мызу – как и на прочие барские дачи - съезжался светский Петербург. 

  
                            Петергоф
          От этого великолепия сохранилось немногое: особняк графа Александря Воронцова да дача «Кирьяново», построенная для Екатерины Дашковой по ее собственному проекту. В этой усадьбе сейчас районный Дворец бракосочетаний, а позади, на территории бывшего графского сада, торчит скелет недостроенного заводского цеха. К трехсотлетию Петербурга и по желанию Владимира Путина в Стрельне из послевоенной разрухи восстановили Константиновский дворец, названный так по имени сына императора Павла. Теперь выстроенный фактически заново комплекс, за строгим государственным забором, именуется «Дворцом конгрессов»

Первый удар по царевой дачной дороге индустриальная революция нанесла в начале XIX века, когда сюда перевели из Кронштадта Казенный чугунолитейный завод (потом – Путиловский, еще позже – Кировский). Растущий город брал свое, промышленность душила праздную жизнь. В парке подаренного Петром своей супруге дворца Екатерингоф построили бумагопрядильную мануфактуру; задымили трубы Литейного завода Лангензиппена и Тентелевского химического завода. Тишины, гуляний, свежего воздуха становилось все меньше. Усадьбы выкупались, оттеснялись, разрушались, на их месте вырастали доходные дома да бараки для рабочих. А после революции на дачной дороге, как и в петровскую эпоху, верх взял идеологический подход. Переименованное в проспект Стачек Петергофское шоссе с политической точки зрения должно было стать круче Невского. И район стал год за годом хорошеть: появились Тракторная улица, Нарвская фабрика-кухня, Кировский райсовет, общественные бани «Гигант». На бывшем участке генерал-аншефа Воронцова вырос профилакторий, на земле обер-секретаря сената Геллера разбили сад Памяти жертв расстрела 1905 года, на месте усадьбы надворной советницы фон Гольц построили вестибюль станции метро «Кировский завод».


                             Версаль
           Город как огромный пылесос втянул в себя
Дачное, Ульянку, Лигово, Новознаменку, Сосновую Поляну. Стройки вдоль дороги продолжаются и теперь: в низине меж Дудергофским и Матисовым каналами китайские товарищи активно возводят громадный микрорайон «Балтийская жумчужина». Когда-то главными доходными заведениями Петергофской дороги слыли трактиры и кабаки с цыганами; это теперь разгульные шалманы теснятся, как утверждают знатоки, поближе к Комарово и Репино. Но и на пути из Петербурга в Петергоф веселая жизнь не умрет никогда. На землях, некогда отданных императрицей Елизаветой одному из своих фаворитов, генерал-адьютанту Ивану Шувалову, встречает гостей новорусский комплекс «Русская деревня» - с рестораном «Собрание», бревенчатой гостиницей «Кошель», баром «Ладья», избушкой-караулкой «Сельсовет» и, естественно, банькой, на все 24 часа в сутки.

 

Читайте в моем блоге через неделю: Ольга, королева Вюртемберга